С самого начала большинство делегатов съезда выступали за кандидатуру Франклина Рузвельта, но необходимых двух третей голосов он не набирал. Возникла угроза, что после длительных и утомительных дебатов появится компромиссный кандидат, за которого в конце концов проголосует необходимое квалифицированное большинство. Это было тем более вероятно, что в первые дни прений сторонники Эла Смита и Джона Гарнера договорились постоянно консультироваться, чтобы не допустить выдвижения Рузвельта, и в совокупности даже несколько увеличили свое число. Во всяком случае Рузвельту не хватало для выдвижения не менее ста голосов. Внезапно усилились шансы Ньютона Бейкера, о котором "Нью-Йорк таймс" в эти дни писала, что он может оказаться наиболее вероятной "темной лошадкой".
Первый тур голосования был предсказуем: Рузвельт получил 666 голосов, Смит - 201, Гарнер - 90, незначительное число голосов досталось еще нескольким претендентам. Бейкер в номинации не фигурировал, но это не утешало, так как никто не знал, что может произойти завтра.
И вот тогда во всю силу заработал рузвельтовский избирательный штаб, прежде всего опытный, вдумчивый и красноречивый Фарли. Он начал скрупулезную работу с отдельными делегатами, убеждая их не затягивать съезд, не раскалывать ряды демократов, не компрометировать себя перед избирателями, выступить за меры, которые способствовали бы возможно более быстрому преодолению депрессии, и т. д. Для каждого собеседника Фарли и его помощники подбирали свои слова, и постепенно стали появляться благоприятные результаты. Во втором туре у Рузвельта прибавились 16 сторонников, в третьем - еще пятеро.
После этого тура Рузвельт по телефону побеседовал с группой влиятельных делегатов, ранее выступавших против него. Кое-кого из них он смог привлечь на свою сторону, используя как логические аргументы, так и умение очаровывать собеседников, которым он уже хорошо овладел. Одновременно Фарли, Флинн и особенно Джозеф Кеннеди, который поддерживал неформальную связь с Уильямом Рэндольфом Хёрстом, смогли убедить газетного магната, что Рузвельт для него менее опасный противник, чем возможный новый компромиссный кандидат Н. Бейкер, известный как отъявленный "интернационалист", то есть сторонник активного вмешательства США в международные дела.
Результат оказался сенсационным: Гарнер, стоявший на третьем месте, передал через своего представителя Мак-Эду, что соглашается снять свою кандидатуру в обмен на пост вице-президента в администрации Рузвельта. Когда перед четвертым туром голосования Мак-Эду объявил, что Калифорния отдает все свои 44 голоса за Рузвельта, в зале поднялась такая буря восторга, что ее не могли утихомирить несколько минут. Четвертый тур оказался последним - Рузвельт стал кандидатом в президенты от Демократической партии.
Узнав об этом, он, не ожидая официальной торжественной информации (по традиции он должен был "подумать" примерно неделю), немедленно отправился в Чикаго на трехмоторном самолете компании Форда, который преодолел сравнительно небольшое расстояние (теперь продолжительность авиарейса составляет меньше часа) за девять часов с двумя остановками. Это был первый полет Рузвельта, который стремился как можно скорее "ковать железо" предвыборной гонки.
Сам по себе факт немедленного принятия новой роли должен был послужить сигналом и партии, и всей нации, что кандидат готов не только действовать быстро, но и не считаться с существовавшими традициями.
Рузвельт появился на трибуне съезда под оглушительный рев сторонников. В сравнительно краткой речи он заявил, что с благодарностью принимает номинацию и клянется "повести американский народ новым курсом". Так впервые был произнесен термин "Новый курс", который, по мнению некоторых авторов, например Т. Моргана, означал мирную революцию в американском обществе.
Речь была спокойной по тону, пафосной по обещаниям, но не очень определенной касательно конкретных намерений. Кандидат в президенты обещал лишь осуществить серьезную реорганизацию экономики Соединенных Штатов. И всё же он брался обеспечить населению работу и безопасность, организовать обширные общественные работы, отменить "сухой закон", понизить таможенные пошлины. Он говорил и о необходимости помочь тем, кто находился на вершине социума, путем снижения процентных ставок на ссудный капитал, уменьшения внешнеторговых тарифов и т. д., так что не вызвал у представителей крупного капитала никаких опасений по поводу потрясения основ социальной системы. Более того, один из виднейших финансовых магнатов, знаменитый игрок на бирже Бернард Барух, ранее выступавший против кандидатуры Рузвельта, теперь перешел в число его сторонников. (Впоследствии он выполнял многочисленные поручения нового президента, в частности стал советником Дирекции по военной мобилизации.)
Кандидат завершил свою речь словами: "Мы должны обеспечить более равномерное распределение национального богатства. Надежды не должны пропасть втуне. Я обещаю американскому народу новый курс. Речь идет о большем, чем избирательная кампания; это призыв к оружию. Помогите мне не победить на выборах, а возвратить Америку ее народу".
Новый взрыв аплодисментов был заглушён оркестром, исполнявшим мелодию песни Happy Days Are Here Again ("Счастливые дни опять с нами"), которая была воспринята символично. Эта в общем-то непритязательная песенка, достойная скорее не крупных политических мероприятий, а кафешантана, появившаяся в 1929 году (музыку создал Милтон Аджер, текст написал Джек Йеллен), прозвучала в фильме "В погоне за радугой" (1930), посвященном перипетиям "сухого закона", и высмеивала бюрократические глупости, связанные с ним. Но теперь она прозвучала совершенно по-иному - оптимистически, особенно припев:
Вернулись счастливые дни,
И снова поют небеса,
И радость несут голоса -
Вернулись счастливые дни.
Команда Рузвельта мучительно выбирала мелодию, которая должна была сопровождать его кампанию. Сначала остановились на песне "Поднять якоря", созвучной интересам и прошлому Рузвельта. Но вдруг кто-то вспомнил, что ее мелодия сопровождает радиорекламу сигарет. Перебрав еще несколько вариантов, наконец вспомнили и о "Счастливых днях".
Эта песня стала музыкальным сопровождением всей избирательной кампании, своего рода фирменным знаком команды Рузвельта. Появились также краткие и весьма емкие лозунги, изобретенные в основном Хоувом. "Он готов, а ты?" - вопрошал один из них. "Нам нужны действия!" - восклицал другой. Эти лозунги печатались на миллионах плакатов и листовок, и везде под ними крупными буквами значилась фамилия Рузвельта. Рождались, таким образом, новые способы массовой агитации, которая воздействовала не столько на сознание, сколько на чувства и даже инстинкты толпы, достигая, зачастую неожиданно для самих изобретателей и организаторов, огромного результата. Разумеется, эти примитивные формы сочетались со значительно более серьезными пропагандистскими усилиями.