Не стало нашего папы. Тяжелое клеймо семьи «Врага народа» лишило нас радости, счастья, всего того, что казалось родным и привычным. Наступила пора нищеты, лишений, но мы жили завтрашним днем, верили в него, надеялись. Мы ждали папу. Папа сказал «недоразумение», значит разберутся, сказал «вернусь», значит вернется. Он никогда не обманывал, был правдив и честен.
Назавтра нас «попросили» в 24 часа освободить квартиру. Взять кое-что из одежды, белья, посуды.
Освободить родной очаг, нашу детскую!? Где все до мелочей так дорого и нужно. Где тепло, светло, уютно, где мы росли, радовались и горевали, учились жить, слушали бабушкины сказки.
В поисках жилья мама обошла весь город. Стучала в кирпичные дома и мазаные под черепицей и соломой хаты. Узнав кто мама — отказывали, чтобы на себя беды не накликать, имя не запятнать.
После мольбы и уговоров и за повышенную плату мы перебрались на Большую Юридику в маленькую, пыльную комнатушку, заставленную древней мебелью, с темными иконами к богомольной старухе Поляковой.
Старая гнедая кляча лениво тянет устланную свежим сеном телегу, на ней качаются и подпрыгивают наши пожитки, мы, и даже бабушка, уныло плетемся за ней.
У домоуправа — ему передали ключ от нашей квартиры, маме удалось выпросить кое-что из папиной одежды, именные подарки (часы, саблю, приемник), книги. Остальное осталось в той жизни на улице Театральной.
Два месяца живем у Поляковой. Каждый день по утрам мама уходит из дома в поисках работы. На ее руках семья. Маму на работу не принимают, шарахаются, как от прокаженной. Одни отказывают сразу, другие — «Приходите завтра, завтра, завтра...».
Мамочке 37, а как похудела, потемнела. На руках семья. Кормить нечем.
Продан приемник, книги, мамины платья, и единственный отрез голубого крепдешина. Как бы он украсил нашу голубоглазую мамочку.
Теперь мы боимся, что заберут маму. Тревожно спим, прислушиваемся к каждому звуку. Аресты производят ночь. Многие жены арестованы, а дети (если нет родственников) определены в приюты.
Бывшие друзья - приятели, перестали маму узнавать. Они обходят ее стороной, другие откровенно отворачиваются. Тревога нависла над городом. Люди боятся друг друга.
Тюрьма. Туда мы ходим каждый день, надеясь передать папе хоть что-нибудь из еды. Хоть одно слово. Но людей очень много. Пробиться к окну приема передач невозможно. Кажется большая часть нашего города переместилась в тюремный двор. Жены, матери, дети — рабочих, офицеров, врачей, инженеров, артистов…
Горе сближает людей. У нас появились новые друзья семья арестованного инженера-чеха Велиха, семья капитана Татариковского и многие другие…
В школу ходить не хочется. Учителя к нам переменились. Меня пересадили с первой на последнюю парту к Витьке-двоечнику. Он дерется и дразнится. Вера Федоровна ни за что ругает меня и в дневник пишет «посредственно», а ведь недавно за такой ответ ставила «хорошо» и «отлично». Уроки учу прилежно, но хороших отметок не получаю!
Зареванная прихожу домой. Жалуюсь бабушке. Бабуля верит, сочувствует. Мы плачем вместе.
Глотаю снег, пью холодную воду. Ура, ангина! Сижу дома, дышу над чайником, глотаю порошки, заплетаю бабушке косички, играем в куклы, в школу.
— Бабушка, это буква «А», а это «Б».
Бабушка грамоте не обучена, зато задачки по арифметике решает лихо аж за 4-ый класс и в деньгах толк знает. Пойдет в магазин или на базар, сдачу до копеечки требует.
Болезнь проходит быстро и я снова шагаю в ненавистную мне школу.
Продолжение следует…
Если понравилось ставьте лайк, делитесь с друзьями и подписывайтесь на мой канал!
Начальные главы вы можете прочитать здесь: