Я перестал читать комментарии, и бросился писать. Господи, какое счастье! Они все дают мне темы!
Сашка увел от меня мою любимую госпожу Венефику! Они с ней полчаса рассуждали о преимуществах толедской стали перед дамасской, а я так не умею. Мой ножик из магазина, и называется “нож электромонтажный”. Впрочем, для меня это лучший нож в мире. Нет, был у меня и другой. Полоса очень хорошей нержавейки. Я закалил его с помощью газовой колонки и банки с машинным маслом. Ручку сделал из обломка рога северного оленя, который пролежал в вечной мерзлоте тысячу лет. Красиво получилось. Но этот нож оказался не для битв, а только для убийства. Я убил им с десяток бычков и телочек, купленных задешево. Потому что мы и мои родители должны были выжить в девяностые годы, и я помогал нам всем выжить. Кто еще хочет похвалить эти годы, приходите. Нож такой же острый, и лежит в своих ножнах. Приходите. Поговорим несколько секунд.
Потом они с Сашкой говорили о короткостволах, и госпожа Венефика, на всякий случай, сообщила Сашке, что она элементарно выбивает 70 из 100. Это, если стрелять в лоб. А я любовался ими. Гусар, которого бросила женщина. Но ничего страшного, и не будет никакой дуэли, если до дуэли в дым налакаться шампанского. А потом все наладится и успокоится.
- И все мы будем счастливы, когда-нибудь, Бог даст,
- Когда-нибудь, Бог даст…
А потом пришел кто-то, который тоже был в Мозамбике. И я там был, и рассказал ему все. Меня сгрузили там полумертвого, с жутким гепатитом. Словил я его то ли в Туркмении, то ли в Архангельске. Но улетел в Антарктиду, потому что я был в те дни еще живой, а работу надо было делать. И мой напарник, который тоже когда-то переболел, поднял тревогу. И меня оставили там. Иначе бы я здесь вам не писал.
Больничка при еще советском торгпредстве. Когда я через капельницу выпил свои полтора ведра лекарства, встал на ноги, и жутко захотел курить. Сигареты от меня там не отобрали, но спичек не дали. И я, неплохой инженер, придумал, как прикуривать от электрической искры.
Эй! Сашка и госпожа Венефика! Вы там сильно не увлекайтесь! А то я щас приду к вам. И мало не покажется.
Зачем я здесь? Про политику уже только слепой, глухонемой и безрукий не писал. И я там тоже неплохо оттопырился. Но я здесь не за этим. Вы, мои читатели, немножко заблудились. В своих заботах. Трудная жизнь, работа ни за чем, только ради денег, другие проблемы. А я прихожу к вам, и трогаю струны вашей души. И они начинают петь. И мужики становятся гусарами, а женщины становятся девочками, и начинают меня целовать или хлопать ладошками в своем смартфоне. Я вас возрождаю, ребята и девчата!
Так про искру. Через кипятильник, иначе все сгорим. Один штырек от вилки кипятильника в розетку. Имеем два контакта. Второй конец от вилки, и свободная дырка в розетке. От них - два куска провода под напряжением. На одном куске примотан алюминий от сигаретной пачки, обмотанный настоящей ватой. Чиркаю, пламя! Прикуриваю, бегу к окну, и пытаюсь выдохнуть дым через противомоскитную сетку.
Потом окончательно встал на ноги, и стал жить на свои. Стыдно на чужие. Свои через месяц у меня появились. Это был девяностый год, но Советское государство своих и тогда не бросало. Пришел мужик из посольства, и выдал мне баксы. По закону. Пять долларов умножить на тридцать дней. И я пошел в ЮАРовский магазин за курицей. А когда-то купил уже не курицу. И врач сказал мне: то, что от тебя пахнет – это очень плохо. Но то, что ты захотел – это хорошо. Значит, ты живой.
Жена сейчас уходила на день рождения к своей подружке, и причесывалась перед зеркалом. И я захотел потрогать и ее струны тоже. И спросил: а помнишь?
Очень маленькая девочка с дочкой в пузике. Как я тебя тогда называл?
Конечно, мелочь пузатая. Вредный я. А еще – Сапун-гора. Спит и уже сопит. Жена бросила расческу, и захотела меня убить. И я снова завопил: а помнишь?
Мне трудно с ней было целоваться стоя. Подмышечная девочка, потому спина болит наклоняться. А вот на экскалаторе метро – самое то. Глазки напротив.
- Эти глаза напротив, калейдоскоп огней,
- Эти глаза напротив ярче и все сильней,
-Эти глаза напротив майского цвета!
- Эти глаза напротив, что это, что это?
И губки напротив. И никаких камер наблюдения. Юля Вельбой, почитайте это, и поймите меня. Никаких камер. Только женщины на встречном экскалаторе видели это, и падали на руки своих мужчин.
Жена расхотела меня убивать. Вздохнула и ушла к подружке. А я продолжаю.
Мне не стыдно. Сальвадору Дали было не стыдно рисовать свою Галу. Почему мне должно быть стыдно?
Товарищ, который тоже из Мозамбика, захотел украсть мою Юлечку Вельбой. Шиш тебе. Не отдам. Она моя. И Венефика тоже. Все мои. Закончил. Еще бы красивую картинку найти.