8 сентября 1941 года немецкие войска взяли Ленинград в затяжную блокаду. 900 дней в окружении, более 600 тысяч погибших и несметное число трагичных историй, многие из которых попали в могилу вместе с потенциальными рассказчиками. Сегодня, в день памяти жертв блокады, мы расскажем о том, как страшные события Великой Отечественной находили отражение в советской культуре.
Голос искусства не смолкал даже под ревом авиационных бомб. Продовольствия в осажденном Ленинграде уже не хватало на всех: зимой 1941-го была установлена так называемая «блокадная норма» – 200 грамм хлеба для детей и иждивенцев. Людей одолевали холод и голод, однако лучик надежды все равно пробивался через кромешный тлен. В Северной столице действовала труппа Театра музыкальной комедии и Большой симфонический оркестр при Ленинградском радиокомитете. Они работали всю блокаду, воодушевляя отрезанных от мира ленинградцев, и единственной причиной для неявки артиста на сцену становилась его смерть.
Залы всегда были заполнены, а в октябре 1942-го энтузиасты даже учредили городской театр, ныне известный как Театр имени Веры Комиссаржевской – известной актрисы начала XX века. В Эрмитаже проводились поэтические чтения, пока уличные статуи и памятники прятали и закапывали под землю, а картины из художественных галерей эвакуировались за пределы бывшего Петрограда. Удивительно, что из сотни полотен, вывезенных из Эрмитажа, бесследно пропала всего лишь одна – «Святой Себастьян» Антониса ван Дейка. Часть холстов была уничтожена, когда в Гербовый зал музея попала бомба.
Не все памятники смогли покинуть город до начала блокады. Что-то не удавалось увезти чисто физически: «Медный всадник» и скульптуры Кутузова и Барклая-де-Толли на Невском проспекте простояли на своем законном месте вплоть до конца января 1944-го, когда советские войска прогнали немцев прочь. Что-то осталось покоится на территории Ленобласти до наших дней. Так случилось с коллекцией Краеведческого музея в Тихвине – крупнейшего на северо-западе России хранилища церковной утвари, инкрустированной золотом и серебром. В тот момент гитлеровцы организовывали второе блокадное кольцо, и Тихвин попал в окружение вражеских подразделений. Работники музея и взвод советских солдат смогли оперативно закопать ценности в близлежащих лесах. Директор музея не выдал нацистским офицерам местоположение коллекции – скончался от инсульта раньше, чем ему смогли развязать язык.
Не стоит забывать и о музыкальных подвигах. Речь идет о знаменитой седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича, прозванной в народе «Ленинградской». Композитор сочинял ее во время осады, вслушиваясь в канонаду взрывов и выходя на дежурства по подъезду. Он, как и все, тушил зажигательные снаряды, упавшие недалеко от дома, а после возвращался в квартиру, где корпел над пианино и нотной тетрадью. Иронично, что премьера симфонии выпала на 9 августа 1942 года. Ровно за год до этого дня высшие чины Вермахта планировали устроить в гостинице «Астория» банкет в честь взятия города. Но упорство горожан и храбрость советских военных не позволили случиться «пиру во время чумы».
Ленинград помнит и о художниках, которые продолжали работать у себя дома, несмотря на все тяготы и лишения. Например, Анна Остроумова-Лебедева застала окружение немцами в тот момент, когда ей было 70 лет. Она обустроила кабинет в ванной и на протяжении всей войны готовила гравюры и почтовые открытки с изображениями любимого города. Не терял времени и книжный иллюстратор Иван Библин: он преподавал в театре, расписывал декорации, а над иллюстрациями к былине «Дюк Степанович» корпел вплоть до дня смерти в феврале 1942-го. Работал до истощения, которое привело к кончине, и один из лидеров авангардного движения Павел Филонов вместе с его коллегой Леонидом Чупятовым.
Хроники блокады описывались и после окончания Великой Отечественной. В историю вошли стихи Ольги Берггольц и ее повесть «Дневные звезды», выполненная в форме исповедального дневника молодой девушки, что проживает каждый день как последний. Не утихнут вопли умирающих горожан, что срываются со страниц «Блокады» лауреата Ленинской премии Александра Чаковского. До сих пор доносятся до ушей двигатели самолетов Балтийского флота, защищавших осажденный Ленинград в романе «Балтийское небо» Николая Чуковского. Не забудутся военные хроники корреспондента Арифа Сапарова, вобравшего в свой сборник «Дорога жизни» летопись первых героических рейсов по трассе снабжения, проходившей через Ладожское озеро.
Отдельного пункта достойна «Блокадная книга» Даниила Гранина и Алеся Адамовича. Этот сборник, вышедший в 70-х, представляет собой выборку из интервью, проведенных с тысячами ленинградцев. По-настоящему шокирующая фиксация всех ужасов войны, в которой страдают и солдаты в шинелях, и ни в чем неповинные гражданские, умирающие от голода. Оба автора прошли войну. Один в белорусских партизанах, а второй в числе блокадников, но даже они признавались, что составление этого сборника нанесло их рассудку сильный урон. Пропустив через себя колоссальное количество фрустрирующих историй, даже прожженные ветераны давали слабину.
Что до блокадного кино, то его хватало как на художественном, так и документальном поприще. Склеенные из полевых съемок «Непобедимые» Сергея Герасимова и Михаила Калатозова, музыкальная картина «Ленинградская симфония» Захара Аграненко, душераздирающее «Вступление» Игоря Таланкина – советская киномашина работала на пределе мощностей, без остановки выдавая многогранное и преисполненное героическим духом кино о тяжелой блокадной поре.
Наиболее полно саккумулировать национальную трагедию смогла киноэпопея «Блокада» Михаила Ершова. Четырехсерийный фильм посетил кинотеатры в середине 1970-х и взорвал отечественный прокат. На съемки ушло целых 7 лет, а кроме работы в павильонах, киношники выходили на натуру, где набирали солидную массовку для отыгрыша бытовых эпизодов, когда простые граждане рыли окопы окостеневшими от холода руками. Кроме того, почти целый час представленного хронометража – это блокадная хроника, в которой не стали подчищать графические артефакты и посторонние шумы на аудиодорожке. Режиссер стремился снять максимально аутентичное кино, в котором нельзя было бы углядеть ни капли фальши: потрескивание снега и «сигаретные ожоги» по краям пленки напоминали зрителям о том, что перед ними разворачивается не инсценировка, а всамделишная война без каких-либо прикрас.
«Здесь лежат ленинградцы…», – высечено на мемориальной стене на Пискаревском кладбище. Фраза, являющая собой мерило нашего общественного бытия, призывает нас не забывать о том, чего стоит человеческая жизнь, и насколько хрупкой может оказаться человеческая душа. Говорить правду не кощунственно. Кощунственно ее отрицать. Затерянная в историческом вакууме скрижаль блокадной памяти, прошедшая через десятилетия потрясений, переворотов и ценностных преображений,она, подобно заглавной строфе некролога, высказывается в полный голос и рыдает навзрыд, сквозь горькие слезы твердя: «Никто не забыт, ничто не забыто».