Преподобный Томас Мальтус, экономист, живший на рубеже XVIII и XIX столетий, никогда не терял надежду, что идеалы прогресса Великой французской революции обеспечат Европе больше процветания и меньше угнетения[746]. Многие из его тезисов были поставлены под сомнение, но и по сей день Мальтус известен как первый, кто дал самые мрачные демографические прогнозы. Он был убежден, что случающиеся голод и эпидемии — явления естественные, так как «провидение справедливо наказывает людей… посылая им бедствия, неизбежно сопровождающие порок и различные страдания, вызываемые болезнями и преждевременной смертью»[747]. Если бы не это, то, по концепции Мальтуса, рост производства сельскохозяйственной продукции на планете не успевал бы за ростом числа жителей[748]; популяция (а с ней и 745 «Никогда того не хватит, в чем насущной нет нужды» (англ.; U2. «Застрявший в мгновении»). — Примеч. ред.
748 То есть, по словам Мальтуса, необходимо ограничивать рождаемость. В случае, если доходы работников будут выше, чем минимум, необходимый для жизни и репродукции, они начнут размножаться — и пищи опять не будет спрос всего человечества) имеет тенденцию расти в геометрической прогрессии, в то время как (сельскохозяйственные) ресурсы ограничены.
Благодаря развитию аграрных технологий, удобрениям и пестицидам опасения Мальтуса не подтвердились: люди могут производить достаточно пищи, проблема лишь в ее распределении или во внедрении новых технологий. Позже появился неомальтузианский аргумент, согласно которому увеличение плодородия почвы и повышение производительности труда также должны иметь свои ограничения. Но и этот вариант мальтузианской катастрофы не реализовался. Однако с определенной, более глубокой точки зрения Мальтус все‑таки был совершенно прав: наши потребности растут быстрее, чем возможности их удовлетворения.
Когда‑то мы думали, что чем больше мы будем иметь, тем меньше нам будет нужно и тем меньше мы будем хотеть чего‑нибудь еще. Но вышла ошибка, и в действительности все происходит, скорее, наоборот: наши потребности растут пропорционально тому, что у нас уже есть. Удовлетворение одного желания лишь возбуждает новое, поэтому мы никогда не будем сыты. Динамика увеличения количества того, что мы имеем, никогда не догонит рост (нового) спроса. Но, как отмечает сам Мальтус, именно новый интерес к приобретению гонит нас вперед[749]. Вот что 150 лет спустя напишет об этом амехватать. По его мрачной точке зрения, доход тружеников еще долго не будет значительно выше прожиточного минимума.
749 «Если бы плотность населения и количество пищи увеличивались в одинаковой пропорции, маловероятно, что человек смог бы выйти из дикого состояния… Зло существует в мире не для того, чтобы причинять страдания, а чтобы стимулировать к действию» (Malthus T. An Essay on the Principle of риканский экономист Дон Патинкин: «Как нам показывает история, западное общество создает новый спрос с той же скоростью (если не быстрее!), что и способы его удовлетворения»[750]. Иначе говоря, желание не будет удовлетворено никогда. Славой Жижек в данном контексте добавляет: «Raison d’être[751] желания заключается не в том, чтобы реализовать свою цель, достигнуть полного удовлетворения, а в том, чтобы воспроизвести себя как желание»[752]. В конце концов, пару тысяч лет назад это заметил даже автор библейской Книги Екклесиаста: «…Не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием»[753].
И как же с сегодняшней точки зрения ошибался Альфред Маршалл в своей доброй вере, когда писал: «Потребностям и желаниям человека несть числа, виды их очень разнообразны, но возможности их удовлетворения Population. P. 158).
750 Patinkin D. Essays on and in the Chicago Tradition. Р. 34.
751 Смысл существования (фр.).
752 Жижек С. Чума фантазий. С. 94. Французский психоаналитик Жак Мари Эмиль Лакан в своем докладе «Значение фаллоса» делает различие между желанием, вызванным потребностью, и спросом. Потребность — это биологический инстинкт, воплощенный в спросе. Он, в свою очередь, имеет две функции. С одной стороны, представляет потребность, с другой — ведет себя как требование любви. Даже если потребность, воплощенная в спросе, удовлетворена, то спрос на любовь остается неудовлетворенным и превращается в желание. Согласно Лакану, «желание — это не жажда удовлетворения, не требование любви, а разность от вычитания первого из второго, сам факт расщепления (Spaltung) между тем и другим» (Лакан Ж. Значение фаллоса. С. 15). Желание, таким образом, — это то, что остается после воплощения потребности в спросе. Лакан добавляет, что желание начинает формироваться в том месте, где спрос отделяется от потребности.
753 Еккл. 1:8.
обычно ограничены»[754]. Про потребности, возможно, сказано верно, однако что касается запросов и желаний, то возможностей их удовлетворить — масса. И чем больше их удовлетворено, тем мы еще больше хотим, тем больше у нас неудовлетворенных желаний. Если мы нуждаемся во все более высоком уровне потребления и должны, подобно наркоману, постоянно увеличивать дозу, то не напоминает ли потребление наркотик? Если мы испытываем депрессию от стагнации ВВП, то есть от нулевого или низкого роста, то не стали ли мы к нему привязаны, зависимы от него?
Интересное определение привязанности в своей книге предлагает Кларисса Пинкола Эстес: «Привязанность — это то, что заставляет жизнь “выглядеть” лучше и в то же время опустошает ее»[755]. Салман Рушди в романе «Ярость» развивает (аристотелевские[756]) размышления о том, что любой грех, по существу, заключается в неадекватности, или, по‑другому, в недостаточности: нам требуются вещи, на которые мы не имеем права[757].
Может ли предложение когда‑нибудь удовлетворить спрос?
754 Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. 1. С. 148.
755 Эстес К. П. Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях. С. 412.
756 «…Зло… принадлежит беспредельному» (Аристотель. Никомахова этика. 1106b29–30).
757 См.: Рушди С. Ярость. Ч. 1, разд. 2.
Мы жили, предполагая, что утоление наших желаний является лишь вопросом насыщения наших потребностей. Но, как мы видим сегодня на примере нашего бесконечно богатого и обремененного долгами общества, мы ошибались. Спрос просто создает дальнейший спрос, воспроизводит сам себя. Более того, спрос (желание, вожделение, хотение) растет с каждым поглощаемым нами куском, до момента, когда от пресыщения может случиться то, о чем поется в псалме 106‑м: «Всякою пищей возгнушалась душа их»[758]. В книге «Смешные любови», особенно в рассказе «Золотое яблоко вечного желания», Милан Кундера указывает, что ощущение счастья скрывается в самой погоне, то есть, скорее, в поиске счастья, чем в нахождении его. Уже в эпиграфе он, цитируя Блеза Паскаля, пишет: «Не знают они, что их влечет охота, а вовсе не добыча». Или, говоря словами чикагского экономиста Найта, «настоящим вознаграждением является скорее радость от стремления, чем от владения… Человеку предопределено… преследовать цель, которая отдаляется быстрее, чем он как индивидуум или даже как все общество способен ее достичь. Жизнь в итоге (в результате сознательного выбора или вследствие диктата природы человека) немного напоминает сизифов труд»[759].
Человек как будто не способен распознать свою точку блаженства, насыщения, удовлетворения или умиротворения. Мы проходим мимо нее на ощупь, словно с закрытыми глазами, и осознаем, что ее нашли, только задним умом, когда уже миновали. Мы часто слышим сло758 Пс. 106:17–18: «…Безрассудные страдали за беззаконные пути свои и за неправды свои; от всякой пищи отвращалась душа их, и они приближались ко вратам смерти».
759 Knight F. H. The Economic Order and Religion. Р. 71.
ва «я уже никогда не буду снова счастлив» и редко слышим «я никогда не буду счастлив». То есть мы знаем, что в определенный момент мы были счастливы, но понимаем это лишь потом, когда наша выгода начинает снижаться[760]. Как пишет Зиммель, «похоже, однако, что чем ближе счастье, тем больше растет влечение к нему. Самые горячие желание и страсть в нас возбуждает не то, что от нас далеко и в чем нам отказано, а то, чего у нас нет, и при этом кажется (иллюзия подкреплена товарно‑денежными отношениями), что минута, когда мы это будем иметь, все ближе и ближе»[761]. Удовлетворенность в данном случае ведет себя подобно мифическому кладу, зарытому там, где радуга упирается в землю. Чем ближе мы к радуге, тем быстрее она (и клад) от нас отступает. «Достаток всегда вроде бы сразу за горизонтом, и так же, как горизонт, он постоянно отступает по мере нашего приближения к нему», как пишет Пол Л. Уочтел[762]. И как, в конце концов, поет Пол Саймон: «You know, the nearer your destination, the more you’re slip slidin’ away»[763].
760 Об этом прекрасно повествует притча о блудном сыне, который сперва должен был покинуть роскошный и богатый дом своего отца, чтобы обнищать до такой степени, что «он рад был наполнить чрево свое рожка́ми, которые ели свиньи, но никто не давал ему». И только потом, придя в себя, осознал: «…Сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода…» (Лк. 15:16–17). Наконец, и неудовлетворенность Евы и Адама (так же, как и Пандоры) наводит на мысль, что любое совершенство надоедает и уже не привлекает, если мы его перестали замечать и не можем в полной мере оценить.
761 Simmel G. Peníze v moderní kultuře. Р. 19–20.
762 Цит. по: Volf M. In the Cage of Vanities. Р. 177.
763 «Ведь чем ближе место назначения, тем больше ты скользишь в сторону» (англ.).
Спрос (то, что хотим) сам по себе вряд ли удовольствуется тем, что мы имеем, он всегда убежит немного дальше. И как преодолеть такой разрыв? Экономика имеет дело с пересечением предложения и спроса, моментом, когда наступает равновесие. Эту классическую проблему можно, однако, рассмотреть и с другой стороны. Английское слово supply в переводе означает не только «предложение», но и «ресурсы», «запасы», то есть нечто, имеющееся у человека в распоряжении. А вот слово demand точно соответствует классическому понятию «спрос». Таким образом, мы может относиться к этой проблеме как к вопросу несоответствия того, что у человека есть (supply), с тем, что он хочет иметь (demand).
Существуют два способа минимизации разрыва между предложением и спросом. Первый — увеличение собственного благосостояния, supply (как в частной жизни, так и в рамках постоянно растущего ВВП), вплоть до момента, когда наш спрос, demand, будет удовлетворен, — то есть когда мы будем иметь все, что хотим. Здесь мы подошли к учению гедонистов, программа которых была абсолютно понятной: определить, что хочешь (как мы постарались показать выше, это достаточно сложная задача), поставить себе за цель это иметь, а потом стремиться к осуществлению задуманного. В некотором смысле это бесконечная история, но тем не менее мы когда‑то давно выбрали именно такую программу действий, инвестировали в нее много усилий, времени и энергии, и потому так стремительно растут наши благополучие и ВВП.
Другая возможность, противоположная первой, подсказана учением стоиков. Если желаемое нами (demand) не совпадает с имеющимся у нас (supply), то решение этого неравенства — в снижении спроса. Хотя выполнение данной задачи кажется относительно легким, речь, естественно, идет о сложном психологическом приеме, тренируемом стоиками на протяжении всей жизни. В высказываемом в то время возражении против их учения говорилось: «Лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньей; лучше быть недовольным Сократом, чем довольным дураком»[764].
Это, конечно, правда, но еще лучше быть довольным Сократом (хотя бы в рамках потребления). Исходя из такой концепции, действительно «богат» тот, кто ничего (больше) не хочет, а имеющий много потребностей — беден. Неудовлетворенный миллионер может быть бо́льшим бедняком, чем человек с доходом на уровне прожиточного минимума.