Стараниями рационалиста Декарта понимание мира, основанное на опыте (в эпоху позднесредневековой схоластической традиции оно воспринималось как гармоничное разуму), было побеждено: в бою за «действительность» выиграл разум. Декарт будто развивает притчу Платона о пещере, когда пишет: «Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю никогда не существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я 636 «Разумеется, из того, что я ощущаю в этих телах весьма различные цвета, звуки, запахи, вкусовые качества, тепло, твердость и т. п., я правильно заключаю, что среди тел, от которых исходят эти различные ощущения, встречается множество разновидностей, соответствующих различиям моих ощущений, хоть им и не подобных» (Декарт Р. Первоначала философии. С. 65). И еще: «…Не воспринимаем ничего находящегося вне нас, кроме света, цветов, запахов, вкусов, звуков и осязаемых качеств; по поводу всех них я только что доказал, что мы не видим также, чтобы вне нашего мышления они были чем‑либо, кроме движения, величины или фигуры некоторых тел» (Там же. С. 415).
Джордж Беркли выразил свое отношение к этому следующим образом: «Предрассудки и обманчивость ощущений обнаруживаются со всех сторон перед нашим взором, и, пытаясь исправить их при помощи разума, мы незаметно запутываемся в странных парадоксах, затруднениях и противоречиях, которые умножаются и растут по мере того, как мы продвигаемся далее в умозрении, пока мы наконец после скитания по множеству запутанных лабиринтов не находим себя снова там же, где мы были ранее, или, что еще хуже, не погрузимся в безвыходный скептицизм»[639]. Галилей был еще прямолинейней: «Новая [картезианская] наука совершила надругательство над восприятием»[640].
Философию Рене Декарта мы можем рассматривать как прекрасный пример парадокса несоответствия. Несмотря на ошибки, лежащие в его основе, научный метод Декарта стал главным modus operandi современной антропологии. Подобного мы дождались и в экономике. Сегодня в ней с успехом применяются системы, содержа638 Декарт Р. Размышления о первой философии. С. 21.
639 Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания. С. 153.
640 Цит. по: Arendt H. The Human Condition. P. 274; статья № 31 из «Galileo’s Dialogues Concerning the Two Great Systems of the World».
щие внутренние противоречия, часто не соответствующие реальности и основанные на осознанно нереалистических предположениях, приводящих в своих экстремумах к абсурдным выводам. И такие системы спокойно существуют какое‑то время не потому, что они безошибочны или логически непротиворечивы, а потому, что отсутствуют конкурирующие системы (этими вопросами подробней занимались Т. С. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд и, в конце концов, К. Поппер)[641]. Экономические модели, таким образом, вводятся в строй не на основании их большей или меньшей истинности (хотя некоторое соответствие реальности делает их привлекательнее), а скорее на основании большей или меньшей правдоподобности, целесообразности, убедительности или в соответствии с нашей внутренней верой в ту или иную модель мироустройства (то есть с положенными в ее основу заимствованными или унаследованными парадигмами и предрассудками). Научные и экономические модели играют ту же роль, что и мифы, когда одна система (или миф) сменяет или рушит другую. Так случилось, что клин теологического мифа был выбит клином мифа научного. Читая Декарта, следует обращать внимание на то, как незаметно и осторожно совершается им такая подмена и в каком направлении он движется дальше[642].
641 Прекрасная дополнительная литература на эту тему вышла из‑под пера чешского автора. См.: Fajkus В. Současná filosofie a metodologie vědy. См. также: Mini P. V. Philosophy and Economics: The Origins of Development of Economic Theory; Caldwell B. J. Beyond Positivism.
642 И «доводит научные знания до состояния коллективной веры членов научного сообщества». См.: Redman D. A. Economics and the Philosophy of Science. P. 22, где она резюмирует взгляд Т. Куна, опираясь на работу Фредерика Зуппе «Структура научных теорий» (Suppe F. The Structure of Scientific Theories. Р. 647–648).
Сомнения о сомнениях
Парадоксально, что преданный чистой логике и рациональности Декарт в своей книге выставляет нам напоказ множество логически необоснованных представлений, предрассудков и идеологий, в которые верил сам. Что удивительно, его «путь, проложенный исключительно разумом», ведет обратно, к подтверждению исходных представлений (предрассудков), то есть такой картины мира, какую Декарт видел еще до того, как начал сомневаться (хотя, несомненно, сомневался он совершенно искренне).
Примером может послужить декартово «доказательство» существования Бога, основывающееся на том, что в мыслях мы несем (читай: Декарт нес) представление о Боге, свое собственное суждение, которого у нас не могло бы быть, если бы оно не отображало реальность. И какой смысл имело такое философское упражнение? Декарт всегда брал с собой в поездки Библию и «Сумму теологии» Фомы Аквинского и записывал свои мистические видения[643]. Вероятно, он бы никогда не пришел к 643 О других картезианских «медитациях», или видениях, Декарта см.: Йейтс Ф. Розенкрейцерское просвещение. С. 211: «Декарт отправляется в местечко на берегу Дуная, где на зиму расквартировали его полк, и там, пригревшись у немецкого очага, предается сеансам глубокой медитации. В ночь на 10 ноября 1619 г. он увидел несколько снов, которые, кажется, стали для него важнейшим внутренним переживанием, убедив в том, что математика есть единственный ключ к уразумению природы». О значении, которое имели герметические сочинения в эпоху Возрождения, см.: Фейерабенд П. Против методологического принуждения. С. 181: «Так, мысль о движении Земли — эта странная, древняя и “совершенно нелепая” идея пифагорейцев — после Аристотеля и Птолемея была выброшена на свалку истории и возрождена только Коперником, который направил ее против ее же прежних победителей. Сочинения алхимиков сыграли важную роль, которая все еще недостаточно хорошо изучена, в возрождении этой идеи; недаром их тщательно изучал сам великий Ньютон». См. также: Йейтс Ф. Джордано Бруно и герметическая традиция. С. 349: «С точки зрения новой — такому совершенно естественному для него заключению, если бы не был христианином. Еще более абсурдные суждения он допускает при доказательстве существования внешних вещей, находящихся за пределами интеллекта — в эмпирическом, «феноменальном» мире. Его рассуждение в упрощенном виде звучит следующим образом: чувства нас обманывать не могут, так как это просто невозможно себе представить. Декарт, разработавший свой метод именно и главным образом для того, чтобы избавиться от традиций и предрассудков, создает их сам.
Мы очень хорошо знакомы с теми же процессами в экономике, когда на основе тщательно отобранных нами допущений мы приходим к выводам, содержащимся (что, собственно, естественно и неизбежно) уже в самих предположениях. И, следовательно, наши заключения значения не имеют (так как они вторичны по отношению к гипотезам), а ключевую роль начинают играть именно допущения. (Что прямо противоречит общепринятому пониманию научного подхода, согласно которому сами предположения не важны, а значение имеют лишь выводы.) Макклоски отмечает, что «Экономика» Пола Самуэльсона, эта своего рода библия экономического мейнстрима, обещает «знания, свободные от сомнений, метафизики, морали и субъективизма. Но на самом деле она лишь переименовывает в научный такой метод, в основе которого лежат метафизика, мораль и личные убеждения самих ученых‑экономистов»[644]. Антропологическая разница картезианской — философии, анимистические философские системы Возрождения, основанные на герметизме, были совершенно устаревшим подходом к миру. В результате великих достижений XVII века магию сменила наука». Там же см. главу VIII «Магия и наука в эпоху Ренессанса».
644 McCloskey D. The Rhetoric of Economics. P. 16.
между человеком донаучным и научным, однако, в том, что первый эти предположения (догматы веры и мифы) абсолютно точно знал, хорошо понимал и активно принимал (или отрицал); второй же, напротив, свою (научную) веру носит в себе совершенно неосознанно. Религии сопутствует открытое вероисповедание[645], науке — нет (хотя абсолютно ясно, что и наукой надо заниматься с глубокой верой в ее истинность)[646]. Как будто бы современный человек стыдится своей (научной) веры, ведь то, в чем он убежден, научно доказать нельзя, а это как‑то не отвечает нашей современной антропологии. Вся концепция научной веры для непосвященного уха звучит как оксюморон, противоречие, но это не так. Донаучный человек не ломал голову над научными доказательствами, а значит, не должен был стыдиться за свои догматы веры (сейчас, скорее всего, сказали бы «предрассудки» или «предположения») и мог их свободно признавать. Сегодня они скрыты в недоказуемых аксиомах, являющихся лишь допущениями (никто не признает, что настоящий их смысл — «верим в…»). Большая часть научной веры зарождается намного раньше, чем приходит очередь аксиом, она залегает глубоко, гораздо глубже, чем мы можем себе представить. Однако Альфред Н. Уайтхед критикует подход Декарта, говоря о том, что «поразительный успех научных абстракций, подчинивший себе, с одной стороны, материю с ее нахождением в пространстве и време645 Например, апостольский Символ веры: «Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли».
646 «Это вера в то, что в основании вещей не будет обнаружена лишь произвольная таинственность. Вера в природный порядок, которая делает возможным развитие науки, есть частный случай более глубокой веры. Эта вера не может быть обоснована при помощи какого‑либо индуктивного обобщения» (Уайтхед А. Н. Наука и современный мир. С. 74).
ни, а с другой — воспринимающий, страдающий, рассуждающий ум, навязал философии задачу восприятия всего этого в совокупности как простой фиксации совершенно конкретного факта. Тем самым была разрушена философия Нового времени»[647].
Через искусственное (да‑да, искусственное) сомнение в существовании реального мира Декарт по кругу возвращается к (теперь уже «научно доказанному») его наличию. Если бы он действительно сомневался, он, конечно, не смог бы (даже во сне) произнести, что верит в эмпирический мир, который должен быть реальным и истинным, и на основе такой перестановки провести свое «доказательство». Можно, следовательно, сомневаться в чистоте сомнений Декарта. Мы должны искать смысл того, в чем он стремится разобраться, иначе к чему нам такое упражнение, лишь подтвердившее то, во что мы и раньше верили? Ирония и парадокс также и в том, что Декарт задумал и положил начало научным методу и дискурсу, пребывая в таинственном царстве снов[648]. Позднее Кант выдвинул следующий тезис: если отсутствует внешний, эмпирический мир, то чистый разум вообще не способен рассуждать. Другими словами, для работы разуму необходимы внешние стимулы или хотя бы представления о них. Язык, на котором мы говорим, — это сеть абстракций, не имеющая сама по себе никакого смысла. Рациональность сама по себе, как инфляционная спи647 Уайтхед А. Н. Наука и современный мир. С. 113.
648 «Один из глубочайших парадоксов в истории человеческой мысли заключается в том, что развитие научной механики, собственно и породившее механицизм как новую философию природы, само явилось итогом ренессансной магической традиции» (Йейтс Ф. Розенкрейцерское просвещение. С. 210). В этой области знаний Фрэнсис Йейтс является уважаемым автором.
раль, идет по кругу, она пуста. С другой стороны, эмпирическое знание само по себе нуждается в интерпретации; оно бессмысленно, оно без мысли, а значит — не существует[649]. Факты не работают, если не попадают в поле рационального восприятия, то есть в определенные рациональные рамки, в которых они получают интерпретацию, имя и смысл. Как пишет Брюс Дж. Колдуэлл, «по крайней мере для науки грубых фактов не существует»[650].