И все одно к одному. Вот и праздник – ежегодная городская ярмарка. Сколько лет знакомые зазывали Лильку присоединиться к ним, но у нее всегда находились причины оставаться в стороне.
Ярмарка! Ярмарка! Ох, уж эта ярмарка! Не книжная, сорочинская, тщеславная, а зимняя, ее собственная – первая в жизни!
Яркая, шумная, воодушевляющая и разнообразная, внутри которой веселая лепота соседствует с корявыми потугами, радость – с алчностью, зависть – с щедростью, возвышенное и виртуозное – с простым и доходчивым. Сгусток жизни – все в ней есть: и великое и ничтожное.
В нее-то после многих лет сидения в засаде у тихого омута домашних проблем с головой и окунулась Лилька. Ого-го! Что это было! Кому-то может и ничего, дело привычное, ведь все в этом мире приедается, но после долгого поста и черная краюха хлеба становится источником наслаждения, полного невиданных ощущений.
Не говоря уже о Лильке, которая несколько лет дальше школ, садиков и магазинов (продовольственных да сувенирных, куда сдавала то, что успевала налепить в своей кутерьме) не вырывалась. Да ей и не хотелось, в общем-то. Она и не мечтала об этом.
Поэтому ничто не помешало ей получить полное, не испорченное сравнением впечатление.
В первый же день дегустационное вино вскружило Лильке голову. Легкое, воздушное!.. Наконец-то она поняла, что это значит – «сухое»! Изюм… полу-изюм… Словно глотаешь маленькое облачко… А какой интересный мужчина разливал его по бокалам!..
Недалеко от ее лоточка обосновались молодые музыканты. Саксофонист, гитарист и бубенист с губной гармошкой в придачу. Играли они, прямо скажем, не очень, откровенно говоря, плохо, а пели и того хуже.
Один саксофон еще можно было слушать, но когда включались остальные, двое из которых начинали орать свой текст (иначе не скажешь) стараясь, видимо, быть дословно услышанными, саксофония превращалась в полную какофонию. Тем не менее, в их юношеском энтузиазме было что-то подкупающее.
Глядя, как в перевернутую кверху дном кепку изредка падают скудные монетки, Лилька думала: «Ни за что не подам, – и дело было даже не в отсутствии профессионализма в исполнении, нет, всему ее женскому существу претило подавать молодым мужчинам, было в этом что-то неправильное, – еще не хватало, да и вообще уж я-то и без этих старателей найду, куда деньги потратить!..»
Тем временем остановившиеся было напротив Лильки и без того разочарованные мальчики, не получив от нее ничего, демонстративно раскланялись и, маскируя свое унижение театральной декламацией, шумно удалились... «Вот ведь нахалята», – подбадривала себя Лилька, но на душе у нее почему-то кошки скребли … как-то нехорошо... «Ну да ладно!..»
В последующие дни трубадуры не появлялись, вероятно, охлажденные, малыми сборами.
Как-то утром, когда Лилька ехала на ярмарку, монотонный трамвайный гул неожиданно заглушили знакомые нестройные звуки саксофона, затем раздалось надрывное бряцание гитары, и пронзительные ломающиеся голоса уже не оставляли сомнений!..
«Только не это!..» – едва успела подумать Лилька, и упрямо борясь со все возрастающим душевным дискомфортом, опять ничего не отдала, молодым людям, обходившим своих невольных слушателей с зазывно раскрытым полиэтиленовым пакетом…
Становилось все хуже… «Упорные ребята, ничего не скажешь, а вдруг они пытаются группу создать, деньги на записи собирают? Играют, конечно, они далеко не безупречно, пара добрых советов им бы точно не помешала. Но зато хоть не грабят, стараются…
Ну, ладно, Господи, на все воля твоя, дай мне знак… Если хочешь, что бы я подала этим мальчишкам, пусть встретятся на моем пути еще раз (как говорится, Бог троицу любит…)».
На следующий же день, возвращаясь с ярмарки затемно, Лилька, как всегда заскочила в круглосуточный киоск недалеко от своего дома и почти не удивилась, обнаружив у кассы тех самых горе-музыкантов, пересчитывающих высыпанную в пригоршни настрадованную за день мелочь.
Лишь слегка изумилась Лилька столь быстрому ответу, вскинула глаза и отрапортовала: «Поняла тебя, Господи!»
Назавтра как должное восприняла она появление на ярмарке знакомой беспокойной компании, которая, заглушая все вокруг, снова обосновалась недалеко от нее. На этот раз Лилька почти с облегчением опустила в их шляпу бумажную десятку, с христианским смирением вытерпев весь тот шум, что они производили.
В конце концов, упорство и юношеская наглость, с которыми молодые энтузиасты бросали вызов всему миру, дуя в свои трубы, подкупал и позволял думать, что до чего-нибудь они все-таки доорутся… до чего-нибудь, хотелось бы надеяться, хорошего.
«Им бы только наставника сведущего, и кто знает?..» И потертая пыльная шляпа у их пританцовывающих ног приобрела вдруг какой-то иной, высший смысл.
С тех пор Лилька постоянно наталкивалась на ребят в разных концах города. И, несмотря на то, что раз от раза их голоса становились все более пронзительными, она смиренно высыпала в их пакет или шляпу всю, осевшую в ее кармане мелочь.
Как ни странно, и проводники трамваев, и прочая публика были к начинающим музыкантам весьма снисходительны. «Молодцы», – слышалось то и дело, и какой-нибудь подглуховатый пенсионер добавлял при этом: «Хо-ро-шо играете!»
В отличие от таджикских цыганят, заполонивших городской транспорт, – надоедливых, раздражавших всех своим заученным на плохом русском, не менее пронзительным «...ня щецкэ роудинькя!!.», эти ребята были свои. И их отчаянные попытки сделать что-то самостоятельно вызывали у пассажиров симпатию.
Тех же – чужих, проводники гнали взашей, а люди, глядя на них, бурчали: «Куда понаехали!?. Развели нищеты, всем не наподаешься!..» Но все же время от времени подавали…
И Лилька как-то положила в цепкую руку черноглазой девочки лет шести, подаренное ей на ярмарке шоколадное яйцо (одно на ее ораву все равно не поделить) – пусть, мол, сама съест, может его не отберут, как деньги.
И та действительно, торопливо кинув себе под ноги оберточную бумагу, целиком сунула его себе в рот, стараясь поскорее уничтожить свой трофей, с жадностью заглатывая его огромными кусками, и едва не подавилась так и не пригодившимся ей спрятанным внутри шоколада, сюрпризом!..
Слегка обступившие ее посторонившиеся люди (девочка была традиционно грязна) со смешанным чувством брезгливой жалости молча наблюдали за ней…
Однажды к Лилькиному лотку подошел плешивый пожилой дядька. Поглядывая на Лильку игривым влажным взглядом, он неторопливо перебирал разложенные на прилавке сувениры.
«Стареющий ловелас, весь такой гладенький, сразу видно – любит пожить», – мысленно оценила потенциального покупателя Лилька, вслух же произнесла:
– Вас что-то интересует? – сопроводив вопрос предупредительной улыбкой потенциального продавца.
– A not rysse, am a france, – приветливо откликнулся он, и, сияя лицом, на котором казалось каждая отдельная морщинка была тщательно вычищена и надушена, так ничего и не купив, двинулся дальше, еще пару раз оглянулся, ловя Лилькин взгляд...
Лилька же, глядя вслед сухонькой, компактной фигурке, думала: «Боже мой! Француз! Кто бы мог подумать?!.. Ах, Париж, Париж… лямур, тужур, бонжур и Эйфелева башня!… Живут же себе там где-то … без меня… и горя не знают... Быть может когда-нибудь и мне случится пройтись по твоим площадям и улочкам?! Все может быть...»
Иногда Лильке хотелось встретить кого-то, с кем можно было бы не скучно состариться…
В глубине души она опасалась в один совсем не прекрасный день превратиться в человека, для которого смена времен года означала бы лишь приглушенные стеклом городской квартиры, неторопливо перетекающие друг в друга месяц за месяцем, четыре блеклых цветовых пятна: тускло-белый в пыльно-зеленый, затем в бледно-желтый, затем в грязно-коричневый и снова в белесый, почти серый…
…Мимо степенно прошествовала пара. Они остановились у соседнего прилавка, на котором лежало вологодское кружево дорогой ручной работы.
– Как я хотела этот кружевной воротничо-ок, так хоте-ела-а… – капризным "под маленькую" голоском протянула с иголочки одетая женщина.
– А теперь не хочешь? – С надеждой спросил ее слегка утомленный спутник.
– А теперь я ха-ачу вот этот зо-онтик, – не моргнув глазом, ответила мадам, ткнув точеным пальчиком в баснословно дорогой экспонат.
…Всю ярмарочную неделю Лилька была влюблена. В того бизнесмена, что привез на ярмарку сухое вино… Она вообще обладала способностью в считанные минуты переживать бурные и драматические романы… С ней это довольно часто случалось. В воображении конечно.
Как-то в юности она целых три автобусных остановки очень сильно любила одного немого попутчика…. Он был смугл, красив и так выразительно «говорил» руками со своим приятелем!..
Мысленно Лилька нарекла его Гаврошем из-за черных цыганских кудрей. Любовалась им всю дорогу, и на своей остановке выпала из автобуса абсолютно счастливая, весьма обогащенная новыми впечатлениями.
Слишком богатое, стремительное воображение было ее благословением и бедой одновременно, оно скрашивало жизнь, уберегало от опасных авантюр, вперед рисуя ей все возможные варианты развития событий и, в то же время, мешало ей существовать в реальности. Действительность в сравнении с иллюзией часто оказывалась скучной и неинтересной.
Так вдруг чей-то взгляд взволнует, зацепит ее, она в обязательном порядке смутится, заробеет, и пока объект догадается об ее интересе, Лилька уже намечтает себе целую историю, в которой и он остроумен, благороден, щедр и страстен, и она любима, как единственная на Земле женщина.
И вот в душе она уже прожила с ним целую, полную страстей и приключений жизнь, а он только-только подошел к ней и косноязычно ляпнул какую-нибудь банальность или пошлость. Пара фраз – и вот уж чувства остыли, и отношения опять не состоялись.
Так что Лильку завоевать мог только немой, чтобы она могла додумывать их диалоги так, как ей больше нравится (шутка), или человек с быстрой реакцией и хорошо подвешенным языком, тот, что не дал бы ей времени насочинять романов самостоятельно, охмурил бы надеждой на будущую сказку…
К счастью для нее, такие экземпляры время от времени встречались на ее пути. Если бы не они, Лилька рисковала бы на всю жизнь остаться бесплодной мечтательницей. Конечно, и в этих случаях разочарование было неотвратимо, но когда оно все же наступало, реальные плоды уже успевали образоваться.
На четвертый день ярмарки громкоговоритель объявил во всеуслышание, что один из их товарищей-художников попал в реанимацию.
Срочно нужны были средства на быстрое обследование и качественное лечение. Все знали рыжего Берендея и его историю. На помощь бросились многие. Стихийно возник центр по сбору денег.
Несмотря на то, что последнее время он много пил, пропивая симпатии близких и дальних своих знакомых, все равно его открытая натура, веселый нрав и память о том, каким он был до того, как какие-то подонки посреди бела дня избили его, были сильнее потерянного им доверия.
Тогда он выкарабкался к несказанной радости слезно обожаемой старушки-матери, жены, друзей и всех, кто хоть как-то с ним пересекался. Но голова его пострадала, были задеты какие-то там тормозные центры.
С тех пор, раз пригубив, он уже не мог остановиться, постепенно теряя все, что приобрел прежде – и партнеров, и жену, и друзей. Оставалась лишь мать да нежно любившие его старшие сестры и еще – отчаянные и безрезультатные попытки преодолеть недуг…
Наутро между похмельем и опохмелкой ему еще удавалось убедить самого себя в том, что он не безнадежен... Остальные уже махнули рукой. И все- таки, не задумываясь и не считая денег, все бросились ему на помощь… Несмотря ни на что, банк любви и сочувствия к нему был огромен.
Такой уж народ художники. В массе своей по-женски ревнивые, завистливые, как дети, которым не хватило игрушек; временами нервные и несносные, будто озлобленные, побитые жизнью пенсионеры; эгоцентричные, вечно непризнанные гении.
Но, в то же время, по-матерински любящие и нежные, по-детски открытые и ранимые, словно убеленные сединами столетние старцы, мудрые и великодушные… Ну, а о гениях и говорить нечего, у механизма столь чутко настроенного, конечно, случаются и прозрения! Кто ж с этим спорит…
Но вот замуж за художника Лилька никогда бы не пошла, ей хватало ее маленьких гениев… Да по правде сказать, никто из художников ее замуж и не звал, возможно, по той же самой причине.
Так что на этом фронте все складывалось как нельзя лучше, то есть очень гармонично, и ничто не мешало ей просто приятельствовать с представителями этой братии, что было и интересно, и приятно, и познавательно… временами, конечно, и… очень дозировано.
Себя к художникам Лилька не относила. «Я просто кустарь-одиночка!» – гордо говорила она. Этого ей вполне хватало.
Вот и закончилась ярмарочная неделя.
Подсчитав свой доход, Лилька с удовлетворением констатировала, что на основное им на ближайшее время хватит. «И то ладно, даже кое-что на радости останется!» Она обожала покупать детям сладкое и лишнее.
Сама она легко обходилась без этого, отказать же себе в удовольствии побаловать ораву она не могла, делая это при малейшей возможности. Пробежавшись по рядам, она набрала кучу забавных мелочей, предвкушая, как вечером ввалится с ними домой. Дожидаться поводов она не умела. Захотелось радости – вот и повод!
К деньгам Лилька относилась легко – тратила, почти не задумываясь, сколько бы их не было, хотя чаще как раз их не бывало.
Все равно никогда не копила и не откладывала (по правде говоря, откладывать было нечего), а случится сумма – раз! и купили то, о чем давно мечтали, или то, что приспичило, или то, что срочно понадобилось – еще один телевизор, например – у старого единственного вечно спор, какую программу предпочесть.
Пока деньги есть, надо их тратить, все равно ведь закончатся, так или иначе! Но главное сделать это быстро: «Все что спрятал – то пропало, все что отдал – то твое».
И она отдавала последнюю копейку нищему или превращала последний рубль (все равно он погоды не сделает) в полкило ирисок, потому что захотелось, и потому что сладкое хоть на полчаса («на долго ли собаке блин?») может сделать погоду хорошей. Пусть хоть маленький, но сюрприз для домочадцев.
Ну, а деньги, что деньги? «Будет день, и будут деньги!» И они действительно появлялись в последнюю минуту – то алименты подоспеют, то неожиданная шабашка – для того они и даны, чтобы тратить. Сидеть, что ли на них?
…На фуршете по поводу закрытия она танцевала с тем самым импозантным мужчиной, что наливал в ее бокал воздушное вино на дегустации в день открытия. И вот он страстно дышит прямо ей в ухо и, кажется, хочет поцеловать.
– А может не надо? – слегка отстраняясь, остерегает его Лилька.
– Почему? – томно интересуется он.
– Да у меня от этого обычно дети бывают, – честно предупреждает Лилька, – впрочем, если вас это не смущает, тогда, конечно, давайте поцелуемся, почему бы и нет…
– От поцелуев? – настораживается он. – Вы так наивны в ваши-то годы? Или это намек на то, что вы уже готовы к большему? На этот случай не волнуйтесь, существуют разные средства защиты, если же они вам не по душе, мы всегда можем вовремя остановиться.
– Я не умею останавливаться. Зачем и начинать тогда, если не идти до конца, пустая трата времени, по-моему.
Ухажер напрягается:
– Странная вы какая-то… – И на всякий случай спешит ретироваться. – Ох! Извините, совсем забыл, мне пора, очередная дегустация, меня там жена ждет, беспокоится… До свидания.
– Прощайте, прощайте. – «Нет, так нет», – про себя усмехается Лилька.
Все не то.
Она твердо решила отныне собирать в свою жизнь только все самое настоящее.
И вообще, она соскучилась по детям, и по дому, и по своему рабочему столу. Губам нужны были родные детские щечки, руки стосковались по глине, а бока – по любимому диванчику. С удовольствием Лилька возвращалась к обычному распорядку.
Нет, вечный праздник не для нее. Став обыденностью, и он приелся. Не то, что дома – каждый день милые сердцу сюрпризы… или катаклизмы… В общем, где-где, а там-то ни за что не соскучишься – все трогает, все по живому...
Продолжение ЗДЕСЬ будет опубликовано 10.09 в 13.00 по Моск. врем.
НАВИГАЦИЯ по литературному каналу "Галкины сказки" (сказки, повести, рассказы, стихи, басни, аудиокниги)