В полной мере оценить влияние еврейского мышления на развитие рыночной демократии практически невозможно. Главными составляющими оставленного нам наследия являются неаскетический взгляд на мир, уважение к законам и частной собственности и основы социальной сети. Евреи никогда не отвергали материальное богатство, наоборот, иудейская вера придавала важность управлению собственностью. А еще мы должны быть благодарны Ветхому Завету за идеи прогресса и линейности времени, привнесшие смысл в нашу (экономическую) жизнь. Мы пытались показать, каким образом Тора лишила ореола святости три важных аспекта нашего бытия: правителя, природу и понятие героя, а также насколько благословенный поиск небес обетованных на земле (путей возврата в райский сад, где господствовали гармония и изобилие) напоминает задачу достижения наивысшей цели экономики и экономистов, которую они стремились решать на протяжении всей нашей истории.
Мы также рассматривали добро и зло, нами совершаемые (outgoing) и ожидаемые (incoming), — выгоду или не выгоду в виде вознаграждения или наказания. Как мы видели, иудейское учение предлагает два возможных варианта: в первом добро экономически выгодно (оно является хорошей инвестицией), во втором такие отношения не действуют (добро, мотивированное экономическим расчетом, таковым не считается).
В Ветхом Завете мы нашли упоминание о колебаниях хозяйственной активности: сжатии (спаде, рецессии) и расширении (подъеме) экономики. Это самый древний письменный источник в истории нашей цивилизации, зафиксировавший экономический цикл. Предсказание быстрого роста и последующего кризиса (то есть некий первый макроэкономический прогноз) явилось фараону во сне. Нами также была проанализирована первая попытка (можно сказать, кейнсианская) эти (экзогенные) колебания выровнять. Мы увидели, что евреи пытались объяснить экономический цикл с помощью этики и морали. Нравственность была главной движущей силой их поступков.
Определенное число строк мы посвятили принципу отдыха во время шабата — то есть оспорили мантру эффективности любой ценой, возможно как напоминание, что мы не были сотворены лишь для беспрерывной работы, а в жизни есть священные места и мгновения (шабат), которые мы не имеем права использовать для увеличения нашей производительности и благосостояния. Согласно иудейскому учению, мы лишь завершаем уже сотворенное, мы — управляющие в райском саду и именно поэтому должны трудиться в рамках определенных ограничений. На нас была возложена роль завершителя творения — как в прямом, так и в абстрактном, онтологическом смысле. Было упомянуто основное различие между независимой кочевой жизнью и цивилизованным городом. Несколько страниц мы отвели истории абстрактных денег, которые, благодаря принципу взимания процента по кредиту, могут в виде (потребительской) энергии перемещаться во времени.
Но с еврейским экономическим учением мы не прощаемся: многие его ключевые положения мы будем разбирать во второй части книги, где попытаемся интегрировать их с другими идеями из истории экономической мысли и в них найти вдохновение, а также попробуем в древности отыскать подсказки для решения сегодняшних проблем.
В следующей главе, посвященной экономическому мышлению Древней Греции, мы сосредоточимся на двух противоположных подходах к правилам и законам. Если для стоиков в их философии закон имел абсолютное, а польза — ничтожное значение, то эпикурейцы, по крайней мере в классической исторической интерпретации, ставили извлечение пользы для себя на первое место: правила должны были создаваться исходя именно из нее. Нельзя не обратить внимания, что евреи нашли некий компромисс между двумя этими принципами. Тора стоит на первом месте и неприкосновенна, но она позволяет увеличивать свою выгоду в рамках предопределенных правил — законов Торы.
3 Древняя Греция[299]
Наиболее правдоподобная общая характеристика европейской философской традиции состоит в том, что она представляет собой серию примечаний к Платону.
Альфред Норт Уайтхед
В античности зародилась европейская философия — основа евро‑атлантической цивилизации, ‑во многом повлиявшая и на развитие экономики. Без понимания сути спора эпикурейцев и стоиков ее современную концепцию постичь невозможно. Именно гедонизм философа Эпикура позднее был предельно экономизирован и техникоматематизирован И. Бентамом и Дж. С. Миллем. Греческая традиция — в первую очередь благодаря Платону — пе299 Соавтором данной главы является Лукаш Тот, который также принимал участие в подготовке чешского издания и английской версии для Oxford University Press.
редала нам то, что способствовало самоопределению экономики, а именно: основы рациональной идеализации и тему научного прогресса, выраженного математикой.
Самый важный и убедительный вклад Платона в формальное мышление заключается в возвышении роли математики и превращении этой науки в основной инструмент научного исследования. Для правильной оценки ее значимости и пределов специалисты из разных отраслей знаний (в том числе экономисты), применяющие математический анализ, должны понять природу платоновского идеализма[300].
Прежде чем ненадолго задержаться на идеях древних философов, обратимся к античной дофилософской поэтической традиции.
От мифа — к поэтической правде
На заре греческой цивилизации стихосложение, достигшее своей вершины в эпосах Гомера «Илиада» и «Одиссея», играло огромную роль. Бельгийский историк Марсель Детьен в книге «Носители истины в Древней Греции»[301] указывает на интересный факт. До того момента, как получили развитие греческие софистика и философия, миссия поэзии, оказывается, была очень велика; ее значение сегодня даже трудно себе представить. 300 Lowry S. T. Ancient and Medieval Economics. Р. 19.
301 См.: Detienne М. The Masters of Truth in Archaic Greece.
Основанная на устной речи и развитии сложных приемов мнемотехники, она несла с собой абсолютно иное понимание истины и справедливости: в поэзии вместе с мифологией и искусством пустила корни философия. Только много позже традиция письменной речи «вырвала» у поэтов исключительное право на святую правду, и та перешла в сферу интересов философов. Платон, например, считает стихотворцев не «коллегами из другой области знаний, преследующими иные цели, а лишь небезопасными соперниками»[302]. Первые философы пытались бороться с мифами, избавиться от случайности, заложить в основу познания нечто неизменное, чтобы таким образом самим стать «носителями истины». Эту роль позднее взяли на себя священники и богословы и, наконец, ученые, к которым сегодня и обращен вопрос о содержании понятия, выражающего сущность науки.
Ну и как же выглядело в Древней Греции такое «поэтическое» понимание правды жизни? Вот как сами о себе говорят музы поэзии: «Эй, пастухи полевые, — несчастные, брюхо сплошное! Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду. Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем!»[303] Музы гордо требуют для себя права глаголать истину (или лгать). Более того, «эпические и трагические поэты в действительности считались главными этическими мыслителями и учителями Греции; никто не относился к их произведениям менее серьезно, чем к отвлеченным рассуждениям в прозе историков и философов»[304]. Адекватное отражение объек302 Nussbaum M. C. The Fragility of Goodness. P. 12.
303 Гесиод. Теогония. 26–28.
304 Nussbaum M. C. The Fragility of Goodness. P. 12.
тивной реальности было скрыто в языке, в историях, в вымыслах. Вышедшие из‑под пера поэта удачные стихотворные повествования пережили своих творцов и героев, люди пересказывали их снова и снова, они проникли в сознание людей. Поэзия есть некое представление о действительности. Это прекрасно отображает цитата, приписываемая поэту Симониду: «…Поэзия — звучащая живопись»[305]. На самом деле поэты шли еще дальше и своими словами творили собственную явь. Важную роль в определении истинного играли честь, приключения, великие деяния и связанное со всем этим восхваление. Именно хвала из уст поэта приносит славу. Кто прославлен, того люди будут помнить, тот становится частью истории других людей, обретает вещественность и подлинность, начинает материализовываться в жизни своих сограждан. Что хранится в памяти, то и есть быль, что забыто — того как бы и не существовало.
Такую «научную», как сегодня, основу истина имела не всегда. Сейчас ее «научность» определяется точностью и объективностью используемых фактов, а у поэта она опирается на внутреннюю эмоциональную гармонию истории или стиха; «[мифологический символ] не обращается к мозгу… [он] нацелен непосредственно на чувства и вызывает мгновенный отклик…»[306] Античная философия — так же, как позднее наука, — стремится найти некие непрерывность, постоянство, размерность, неиз305 Detienne M. The Masters of Truth in Archaic Greece. P. 128.
306 Цитата продолжается: «…а уж после этого разум вправе высказывать свои замечания» (Кэмпбелл Дж. Мифы, в которых нам жить. С. 88). В следующих главах мы попытаемся показать, что эта внутренняя «гармония с историей» (или моделью, с ее предпосылками или выводами из нее, парадигмами и т. д.) играет огромную роль и в сегодняшней экономике, да и вообще в науке.
менность. Наука ищет (творит?) порядок, остальное ее не интересует, пусть все идет как идет. Но жизнь не такова, и практически каждый познал это на собственном опыте. Но что произойдет, если то же самое верно и для реальности в целом? Поэтический подход к жизни намного чувствительнее к истине, чем философский, а позднее — научный метод ее познания. «В силу своей тематики и выполняемой ими социальной функции трагические стихи способны отражать проблемы человека, исследовать причины его удач и происходящих с ним несчастий, чем философские тексты могут пренебречь и чего обычно избегают»[307].
Люди искусства, подобно сегодняшним ученым, изображали картины мира, отражающие его лишь символически, образно, упрощенно (а значит — обманчиво), — точно так же, как научные модели, перед которыми часто и не стоит цель быть реалистическими. Живопись традиционно была искусством иллюзий, перестановки акцентов, можно сказать, введения в заблуждение. Как писал (около 400 года до нашей эры) автор «Двояких речей», это искусство, в котором наилучшим является тот, кто обманывает «так, что бóльшая часть из того, что он делает, похожа на правду»[308].
Греки верили, что скрытая от них истина открыта для муз, и эти покровительницы искусств и наук могут видеть грядущее. «…Дар мне божественных песен вдохнули, чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще 307 Nussbaum M. C. The Fragility of Goodness. Р. 13.
будет»[309], — пишет Гесиод. Отметим также, что для древних греков временем, специально избранным для созерцания истины, был сон. Когда душа не привязана к телу, она может лицезреть «что было, быть чему»[310]. Нечто подобное мы уже замечали в еврейском мышлении, например в рассказе о сне фараона, когда ему было явлено будущее, а Иосиф дал его видениям толкование. Грезы или их имитацию мы можем обнаружить также в основе научного метода Рене Декарта. Он использовал дремоту (отделение от чувств) как метод нахождения истины в ее первозданном виде. К этой теме мы еще вернемся в последующих главах.
Кстати о Декарте: похоже, на самом деле он искал другую истину. Он хотел найти истину неизменную, свободную от проблем существования и духа[311]. И еще он, похоже, знал, в чем она скрыта, так как полное название его главного труда звучит как «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках». Был уверен, что обнаружит ее только там. Правда же поэтическая выглядит несколько по‑другому — мимолетной, иррациональной, сказочной.