Гесиода — одного из первых и вместе с тем одного из крупнейших представителей поэтической традиции в древнегреческой литературе, сведения о существовании которого являются исторически достоверными, жившего за сто лет до первого известного философа Фалеса, — можно считать первым экономистом[312]. Занимался он, помимо всего прочего, вопросом ограниченности ресурсов и вытекающей отсюда проблемой их эффективного использования и распределения. Но такую нехватку Гесиод объяснял весьма поэтически. По его словам, нужда была послана человечеству богами в наказание за поступок Прометея:
Скрыли великие боги от смертных источники пищи:
Иначе каждый легко бы в течение дня наработал
Столько, что целый бы год, не трудяся, имел пропитанье.
Тотчас в дыму очага он повесил бы руль корабельный,
Стала б ненужной работа волов и выносливых мулов.
312 «Честь быть первым греческим экономическим мыслителем принадлежит поэту Гесиоду, который жил в древнегреческой Беотии в середине VIII столетия до нашей эры… Первые 383 из 828 строк его поэмы (“Труды и дни”) посвящены основной экономической проблеме недостаточности ресурсов для удовлетворения всех человеческих желаний и достижения всех целей» (Rothbard M. N. Economic Thought before Adam Smith: Austrian Perspectives on the History of Economic Thought. P. 8).
Но далеко Громовержец источники пищи запрятал,
В гневе на то, что его обманул Прометей хитроумный[313].
Объяснение Гесиода представляет серьезный интерес, так как в его «анализе» мы видим нечто очень фундаментальное — архетип человеческого труда. По Гесиоду, труд был участью человека, его добродетелью и источником всех благ. Те, кто не работают, не заслуживают ничего, кроме презрения. Люди, как и боги, не выносят бездельников, поскольку ленивец «жизнь проживает, подобно безжальному трутню, который, сам не трудяся, работой питается пчел хлопотливых»[314].
Так как разговор идет о первой попытке анализа человеческого труда (к этому мы вернемся позднее), то для нас, современных экономистов, произведение Гесиода «Труды и дни» представляет особый интерес своей критикой ростовщичества, прозвучавшей снова через несколько столетий в сочинениях Платона и Аристотеля. Но не только в них. Независимо друг от друга подобные мотивы появляются как в Ветхом Завете, так и в текстах иных культур.
Первые философы
В учении древних греков, в их философии и поэзии экономическая тематика главной роли не играла. Однако 313 Гесиод. Труды и дни. 42–48.
314 Гесиод. Труды и дни. 305.
Фалес, считающийся первым греческим ученым, изучавшим наиболее общие существенные характеристики и фундаментальные принципы реальности и познания, бытия человека и его отношения с миром, был торговцем. Он известен как автор «доказательства того, что философ способен побеждать в конкурентной борьбе, показав свое [философское] превосходство. Говорят, что Фалес предугадал и использовал неурожай олив для того, чтобы нажить богатство и показать всем, как это просто и мелко для человека, познавшего законы развития мира и общества»[315].
Таким образом, уже во времена первого философа при реализации экономической политики следовало руководствоваться духовными соображениями. Ее философский анализ в целом правомочен и желателен, так как предмет интереса экономических размышлений ограничен по своей сути. Это и хотел доказать Фалес своим «бизнесом на оливах». Наука, которой он занимался, — это не просто пустые разговоры: ее практическое применение имеет далеко идущие последствия, и интересовала она Фалеса не потому, что по‑другому он не мог заработать на хлеб, а из‑за ее сущности, открывающей самые широкие горизонты для раздумий. Именно по этой причине философия в Древней Греции считалась королевой наук. С небольшим преувеличением можно утверждать, что сегодня дело обстоит как раз наоборот. Она часто считается излишней розочкой на торте, ненужным придатком, который все равно ничего не изменит — в отличие от экономики!
315 Kratochvíl Z. Filosofie mezi mýtem a vědou od Homéra po Descarta. Р. 53.
Мистика чисел
Ключевые идеи ионийской философской традиции вдохновили экономическую науку на поиск первоосновы всех вещей. Одним из самых вдохновляющих нас ученых является Пифагор, полагавший, что сущность мира заключена в «численных пропорциях его форм». Он утверждал (и вслед за ним многие экономисты последнего столетия), что «элементы чисел суть элементы всего существующего»[316]. «И в качестве таковых имеют магическую силу», так как пифагорейские рассуждения о числах «имели не просто интеллектуальное значение, но были также пронизаны мистикой»[317]. «Число есть сущность вещей — все есть число. Ответить на вопрос, понимать ли этот язык дословно или в символическом смысле, является делом самых больших авторитетов»[318].
Аристоксен, ученик Пифагора, отмечает, что «прежде всего Пифагор ценил науку о числах… [Он] увел науку о числах в сторону от торговли и приравнивал все вещи к числам»[319]. Для нас, экономистов, удивительно, что «Аристоксен намекает именно на коммерческую наблюдательность, ставшую причиной стремления найти истинную “меру” всего… Он утверждает, что сравнение 316 «…Пифагорейцы, занявшись математикой, первые развили ее и, овладев ею, стали считать ее начала началами всего существующего… Они предположили, что элементы чисел суть элементы всего существующего и что все небо есть гармония и число» (Аристотель. Метафизика. 985b–986a).
317 Bunt L., Jones Ph. S., Bedient J. D. The Historical Roots of Elementary Mathematics. Р. 82.
318 Mahan A. A Critical History of Philosophy. Р. 241.
319 Guthrie W. A History of Greek Philosophy I. Р. 177.
всего с числами началось с экономических и торговых наблюдений»[320]. Если данное утверждение верно, то не математика вдохновила экономику, а все было с точностью до наоборот.
Интересным представляется тот факт, что пифагорейцы, так же как евреи или представители иных культур, вавилоняне или египтяне к примеру, придавали числам еще и мистическое значение[321]. Между прочим, выдающийся логик и математик прошлого столетия Бертран Рассел видел ключ к достижению философского совершенства именно в комбинировании мистики и науки (в чем пифагорейцы и преуспели[322]). Ведь у Пифагора число — это не просто количество, сумма, а некое качество, которое должно стать средством для описания принципов приведенного в гармонию мира, космоса[323]. Благодаря Платону это учение попало в мейнстрим более поздних европейских научных изысканий, и вместе с тем такая идея возникла как мистическая, и до определенной меры она все еще несет в себе элементы загадочности. «Пла320 Harris H. S. The Reign of the Whirlwind. Р. 80.
321 Для наглядности приведем пару примеров того, как изначально выглядела такая математическая мистика: любви и дружбе, как проявлению гармонии, соответствует число восемь (по количеству октав в музыке). Основа здоровья — в числе семь. Справедливость выражается четверкой, так как она связана с местью, которая должна быть равна самому преступлению; брак, согласно основателю математики, определяет число три; космос — единица. Эта мистика стала основой старинных сонников. См.: Rádl E. Dějiny filosofie: Starověk a středověk. Р. 89; см. также: Kirk G. S., Raven J. E., Schofield M. The Presocratic Philosophers. Ch. 7.
322 Бертран Рассел в своем сочинении «Мистицизм и логика» показывает, что уже древние греки органически соединяли научное наблюдение с мистическим импульсом.
323 Пифагор, по‑видимому, был одним из первых философов, использовавших понятие «космос», так же как и само понятие «философия».
тон в основном занимался разработкой идей тайных пифагорейских обществ. Они считали мир объектом рациональным, построенным “Великим Геометром”[324], использовавшим в качестве основы точку или число “один”»[325].
Пифагорейцы были первыми, кто пытался свести весь мир к числам. Позже мы покажем, каким образом этот подход мог бы вдохновить экономистов XX века. Гераклит Эфесский же, в отличие от своих современников, трактовал реальность как нечто непостоянное. Твердость, невозмутимость и мужественность были в его время синонимами совершенства и божественности. Вот из какой глубины, очевидно, простирается стремление экономистов постигнуть постоянно меняющуюся реальность с помощью неизменных принципов. С другой стороны, мир Гераклита парадоксальным образом не разваливается на части благодаря действующим в нем таким же, как в луке и лире[326], противоборствующим силам. Гармония возникает из контрастного, антагонистического и проявляется как движение.
Настоящим антагонистом Гераклиту мог бы стать философ элейской школы Парменид. Этот жрец Аполлона хотя и считал мир, воспринимаемый чувствами, постоянно меняющимся и преходящим, но представлял его нере324 Архетип творца, Великого Геометра, дожил до сегодняшних дней: к примеру, Архитектор в «Матрице», ее хладнокровный создатель и вычислитель мира. Его напарницей и соратницей и, как в конечном счете окажется, противоположностью является, однако, Пифия, то есть представительница именно мистического понимания мира. Эти «противоположности» лишь с виду воюют вместе.
325 Samuels W. J., Biddle J. D., Davis J. B. A Companion to the History of Economic Thought. P. 19.
326 «Не понимает того <большинство>, как <Единое> расходящееся с собою согласуется: противовратная гармония, как у лука и лиры» (Гераклит. F51).
альным. По его словам, реальны лишь процессы умственные, мысли абстрактные, стабильные и неизменные. С этой точки зрения истина лежит в области идей, то есть теорий. Подверженный постоянным изменениям и несовершенный эмпирический мир (мир явлений) не истинен, не реален — правда заключена в его абстрактном представлении. Чтобы таковое выработать, необходимо в первую очередь воображаемую модель подделать, а для придания ей устойчивости меняющийся мир надо «умертвить».
Парменида, таким образом, можно считать предшественником сократовской и платоновской философии идеальных форм, явно оказавшей большое влияние на экономику (а также на физику и другие научные дисциплины) и давшей основу для создания моделей — стабильных абстрактных конструкций, которые многие считают более объективными, чем сама реальность. Современная наука на самом деле постоянно колеблется между парменидовским и гераклитовским пониманиями мира. С одной стороны, исходя из предположения, что действительность можно реконструировать, наука создает ее модели, чем, в определенном смысле, намекает на ее стабильность. С другой стороны, многие ученые считают рациональные модели «неистинной, нереальной» подпоркой, которая может лишь помочь прогнозам на будущее в постоянно меняющемся динамическом мире.