Поэтому я люблю своего сына такого, каков он есть, и всегда предана ему.
— В каком-нибудь фестольском алькове?
Госпожа Вандузлер дернула щекой, приоткрыла рот, потом, громко вздохнув, склонила набок голову.
— Прекратите, это невыносимо. До чего вы меня доведете? Какой вы, в самом деле, любопытный человек.
Тогда я сказала:
— Госпожа Вандезлер, позвольте, мы сохраним это до конца наших дней. — И потянулась за стаканом в углу, чтобы налить мне еще стакан воды.
Горечь, горечь.
Потом я попрощалась и вышла из комнаты.
И все. В этом и был весь смысл. На следующий день я выписалась из больницы.
Я научилась всему, что нужно знать о людях, чтобы справиться с самым трудным делом.
Вот и все.
Э-э-э… Да.
А вот и нет.
В три часа, когда я сидела в одиночестве у кровати, я поняла, что это не просто тяжкая обязанность. Что это тяжкая вина.
Что жизнь, которую я отдавала людям, была жизнью неправедной.
Такой, какая она есть — не благодаря, а вопреки.
Это меня ошеломило.
Через несколько дней я отправилась в кабинет к моему доброму другу врачу. Мы немножко побеседовали, а потом он сказал:
Я не могу этого вынести, Мириам.
Видите ли, я веду прием только по пятницам, а уже наступило первое июня. Я не смогу
представить вам большого ущерба.
Ну что ж, ничего не поделаешь.
Хотите, я скажу что-нибудь в утешение?
Скажите:
- Мири, вы лучше всех.
- Да, точно. А еще?
- Вы лучше всех, — сказал я. Вот и поговорили.
Но мне было немножко грустно.
Так грустно, что я сразу забыла, что мы можем видеться теперь только раз в неделю, и стала
просто думать о том, насколько это все дурацкое приключение.
Мое горло все еще болело, мне было больно глотать.
Единственное, чем я могла заниматься, это смотреть по телевизору всякие дурацкие комедии про
ищейку.
Жизнь стала теперь совсем невыносимой, но я не могла бы сказать, что она стала скучной.
Вернее, скучающая жизнь — эт