Популярность президента и экономические показатели, лежащие в ее основе, определяли, является ли президент свободным в принятии и
реализации новых политических стратегий или же его действия блокируются коалицией противников. Когда президенты были очень популярны (Горбачёв в 1987–1989 годах, Ельцин в
1989–1991 годах и Путин с 1999 года), у них была широкая свобода выбора пути119 дальнейшего развития своей страны. Когда их рейтинг опускался, они топтались на месте и боролись
за выживание.
Российские нефтяные и газовые доходы имели важное значение в этой истории: они
повлияли на эффективность экономики. Но это происходило не постоянно на протяжении
всего времени. Например, во время бума в 1999–2001 годах популярность Путина начала
расти, скорее всего, благодаря конкурентоспособности, созданной девальвацией (см. главу 6).
И только после 2005 года цены на нефть стали основными стимулами роста (рост добычи нефти
и доходов в 2001–2003 годах пошли на пользу и Кремлю, и остальным нефтяным олигархам,
спровоцировав между ними конфликты). В то же время, хотя быстро развивающаяся экономика и увеличение налоговых поступлений от продажи нефти и газа после 1999 года предоставляли президенту значительную свободу действий, они не гарантировали, что он будет использовать эту свободу для того, чтобы сделать правительство более авторитарным. Это решение
принадлежало лично Путину. Если бы в России в 2000 году был президент с глубокими демократическими убеждениями, он мог бы использовать экономическое возрождение и связанный
с ним рост популярности действующего президента для укрепления либеральных институтов.
Кроме того, стремительное падение цены на нефть в 1980-е годы не сделало политическую
открытость Горбачёва неизбежной. Напротив, более прагматичная стратегия политического
самосохранения только усилила бы контроль на внутреннем рынке, сократила расходы, а также
болезненно настроила бы рынок по отношению к новым международным условиям. Это то,
что сделал бы Андропов. Это, как сказал Горбачёв в свойственной ему манере, относилось к
нему лично. В определенные моменты идеи лидеров играли чрезвычайно важную роль.
Здесь мое мнение в некоторых вопросах отличается от общепринятых точек зрения на
российскую политику. Характеризуя политические системы, большинство людей начинают с
изучения их институтов – правил образования и структур правительства. Каким образом конституция распределяет обязанности между различными ветвями государственной власти и
между центральными и региональными властями? Как избирается правительство – по мажоритарной или пропорциональной избирательной системе? Насколько велики формальные полномочия президента по сравнению с правительством? Неудивительно, что в России с 1991
года такие различия объясняют очень мало. Система работает совершенно по-другому в разное время даже без каких-либо значительных изменений в институтах. И наоборот, крупные
реформы институтов не очень эффективно повлияли на результаты политики. В декабре 1993 года Ельцин ввел конституцию, согласно которой президентские полномочия были настолько обширными, что критики назвали ее авторитарной. Она пришла на
смену той, которая наделяла правителя фактически диктаторскими полномочиями по отношению к законодательному органу. Означает ли это, что отныне Ельцин мог принимать и осуществлять те реформы, за которые он выступал? Вовсе нет. Его действия по-прежнему на каждом шагу блокировались знакомой коалицией противников – оппозиционным большинством
в новой Думе, непокорными губернаторами, враждебно настроенной бюрократией и корыстной бизнес-элитой. В эффективных действиях президента не было заметного продвижения.
Те победы, которых он добился, стали результатом кропотливой подготовки, настойчивости и
тактического мастерства.