Если достаточное количество демонстрантов подкупились экономическими уступками, то это не могло изолировать несгибаемых националистов. Не могли ли бы центральные власти подавлять акции протеста при помощи пряника? Для некоторых идея о том, что экономические стимулы могут ослабить национализм, кажется надуманной. Люди, как говорится,
не будут жертвовать своим самосознанием ради колбасы. Как только начинается насилие, экономические обещания не могут отменить взаимную неуверенность, которую они создают. «В
Ольстере не существует карточной системы на продукты, – заметила Галина Старовойтова,
гражданский советник Ельцина, – но этнический конфликт продолжается там уже в течение
более десятка лет».
Конечно, некоторые истинные приверженцы национализма не могут быть кооптированными с любым количеством экономических выгод. Но, как показывают опросы общественного мнения, большинство сторонников независимости были в лучшем случае равнодушными
сепаратистами. Они выступали за отделение от Союза очень неохотно, после того, как поняли,
что советское руководство не может решить основные проблемы повседневной жизни.
Стратегию кооптации нелегко было реализовать. Что наиболее важно, в конце 1980-х
годов центральная власть предлагала мало пряников. Экономический кризис подорвал государственный бюджет. Даже если бы руководители смогли достичь налоговых льгот в потенциально сепаратистских республиках, непрозрачность советских экономических отношений
означала бы, что такие жесты, возможно, не давали желаемого психологического эффекта.
Даже получатели чистых доходов часто считали, что они были жертвами. Националисты увидели в потребительском дефиците не свидетельство общего провала системы, а доказательства
того, что их излишки были «украдены» Москвой. Горбачёв был потрясен, узнав во время посещения Вильнюса в 1990 году от своих собеседников, что их эксплуатируют. На самом деле,
утверждает он, прибалтийские республики массово получали субсидии через систему ценообразования, при которой Россия и Туркменистан продавали нефть и газ своим соседям по доле
мировой цены, в то время как страны Балтии продавали дорогие продукты и потребительские
товары в Россию. «Вы получите независимость и перейдете на мировые цены – и вы попадете
впросак», – сказал он литовцам.
Горбачёв был прав. Люциан Орловский считает, что в 1990 году Литва, Эстония и Латвия
получили чистые косвенные переводы благодаря таким ценовым значениям – соответственно,
17 %, 12 % и 10 % их ВНП. Но это было только частью истории. Прибалтийские националисты
могли вместо этого сосредоточиться на совокупных движениях через государственный бюджет.
Были республики и побогаче – Россия, Беларусь, Эстония и Литва, которые субсидировали
менее развитые государства Центральной Азии, а после землетрясения 1988 года – Армению.
Непрозрачность межреспубликанских отношений позволяла даже узбекам, чей бюджет получал субсидии на общую сумму почти 10 % ВВП, чувствовать себя так, как будто их эксплуатируют с помощью «колониальных» отношений с Москвой. В 1989 году один лидер партии
«Бирлик» сравнил узбекских рабочих по сбору хлопка с рабами на американских плантациях
до гражданской войны на юге США.
Учитывая путаницу в том, кто кого субсидирует, общественное мнение, вероятно, было
более чувствительным к экономическим изменениям, чем к рассуждениям об абсолютных
уровнях. Если бы властям удалось улучшить условия жизни в странах Балтии в 1986–1988
годах, убедив жителей, что интеграция очень выгодна, националистам было бы тяжелее получить массовую поддержку. Чтобы это сработало, экономические улучшения должны были бы
дать о себе знать раньше, чем мобилизовалось население, и их следовало бы применить в сочетании с эффективным милицейским контролем на демонстрациях. Недовольство тогда могло
остаться сосредоточенным на кампаниях по защите культурных и гражданских прав.
Увидев,
что широкая общественность недостаточно разозлилась, чтобы последовать за ними на улицу,
прибалтийские националисты могли бы остановиться на требованиях постепенной либерализации.