К тому времени Горбачев осознал опасность, но было просто
слишком поздно: он потерял контроль над тем, что происходило на улицах. Чтобы запугать
потенциальных протестующих, власти должны были убедить их в том, что демонстрация –
рискованное мероприятие. Каждый из митингующих должен понимать, что существует огромный шанс того, что его могут арестовать, ранить или он может пострадать как-то иначе. Но
по мере того, как число демонстрантов возрастало и пока правительство не могло подавить их
при помощи дополнительных войск, опасность для каждого отдельного человека была очень
низкой. Противники режима начинали чувствовать, что один в поле не воин. Подобно тому,
как менее рискованно было бы присоединиться к миллионному маршу, чем выйти на пикет
с горсткой диссидентов, так и с демонстрациями: по всей стране риск появления единичных
митингов снижался. Центру пришлось мобилизовать свои войска и управлять многими одновременно вспыхнувшими волнениями.
Будучи осведомленным об этом, КГБ, защищающий Брежнева, был осторожен и никогда не ослаблял бдительность. Не допускалось проведение даже небольшой демонстрации,
поскольку это могло вдохновить подражателей. Граждане должны были знать, что санкции будут незамедлительными и неизбежными. Организаторы демонстраций арестовывались,
осуждались и приговоривались к лишению свободы.
В начале эпохи Горбачёва опасения людей по поводу арестов по-прежнему были сильны.
В Алма-Ате в 1986 году тысячи людей были взяты под стражу. Но когда количество демонстраций увеличивалось, вероятность ареста сокращалась. С начала 1987 года и в начале 1989 года
процент задержанных сократился примерно с одного из десяти до одного из восьмидесяти, а
затем в 1990 году он упал примерно до одного из четырех сотен. Эти цифры, конечно, варьировались в разных городах; репрессии продолжали носить более систематический характер в
Центральной Азии. Но в большинстве других регионов граждане уже не жили в страхе, когда
дело доходило до общественного выражения политической позиции.
А когда насилие уже не пугает, оно имеет тенденцию приводить в ярость. Появление
жертв или пострадавших помогает националистам привлекать новобранцев, поражает бывших
сторонников режима и деморализует его защитников. Статистический анализ Бейссинджера
предполагает, что до апреля 1989 года, когда советские войска избили до смерти 19 грузинских
демонстрантов в Тбилиси, объявление местного чрезвычайного положения снижало частоту
возникновения демонстраций. Но после этого события чрезвычайное положение способствовало тому, что протесты стали возникать еще чаще. Умеренные силы стали малоэффективными.
Приверженцы жесткого курса политики в политбюро не были одиноки в осознании опасности «заражения». Националисты в Прибалтике поняли логику и с самого начала намеревались «экспортировать свои революции».
Когда насилие уже не пугает, оно имеет тенденцию приводить в
ярость.
Они выпускали газеты на русском языке, чтобы в репортажах освещать протесты по
всему Союзу, советуя другим сепаратистским группам, какую тактику выбрать, они посылали
юристов, чтобы помочь им подготовить необходимые документы, принимали делегации из
Узбекистана, Армении, Молдовы, а также различных городов России. Альгирдас Бразаускас,
реформистский литовский лидер коммунистов, должен был принимать жалобы из Москвы о
литовских активистах, которые проводили агитацию в некоторых районах Кавказа.
После 1988 года войска все еще могли бы сохранить Союз. Но это потребовало бы резни,
а не ограниченной милицейской операции. Горбачёв не был готов отдать такой приказ. Как
выяснилось, также не были готовы это сделать министр обороны Дмитрий Язов и председатель
КГБ Владимир Крючков, который в итоге махнул рукой на катастрофический августовский
путч 1991 года.
Когда не хватает возможности сдержаться, единственной надеждой может стать кооптирование.