Безотчетный страх.
Помню, как мальчишками лет семи мы забрели туда вдвоем с другом. В сентябре черных груздей там - прорва. Стали собирать, при этом горланили, хохотали! Корзина уже под завязку. Пора бы идти домой. А на нас вдруг навалилась усталость, и появилось чувство безотчетного страха. Мы присели на небольшой полянке под высоким деревом. Сидим, жуем позднюю кислую малину. Встать и уйти нет сил. Просидели так около часа. Когда немного отпустило, стали осматриваться.
На одном из деревьев притаилась рысь. Ома смотрела на нас внимательными и, как нам показалось, печальными глазами. Потом бесшумно покинула свою засаду. Мне до сих пор странно, как такой осторожный и чуткий зверь не скрылся от крикливых пацанов раньше.
Шорохи за спиной
Много раз я бывал в тех местах на "тихой охоте". Помню, что если замешкаешься у заросших окопов, а дело идет к вечеру, то обычно становится страшно. Отчетливо слышишь, что кто-то плетется следом, шуршит листвой, хрустит ветками. Но стоит остановиться и прислушаться - наступает тишина, невидимого попутчика как не бывало. А еще возле замшелого ельника легко заплутать Несколько раз, и в ясную погоду, и в дождь, я там терял направление и выходил потом к какому-нибудь чужому дальнему селению.
Защитник деревни
Как-то я рассказал об этих странностях деревенскому старожилу. Старик почесал затылок и ответил; - Знаешь. Миша, когда в 41-м пришли немцы, была поздняя осень. Они подъезжают, а весь народ - в поле, картошку докапывает. И нашелся в нашей деревне один единственный защитник, местный дурачок Аркашка Семкин. Выскочил на прогон с дедовской двустволкой. Ружье не заряжено, и боек сточен. Он ребятишек этой музейной редкостью пугал, чтобы вишни не ломали. Немцы схватили нашего дурачка, повели на расстрел в тот ельник. Бабы туда прибежали с огородов, стали за Аркашку просить. Кланяются, плачут, у виска крутят: мол, глупый он. Но их прогнали назад в деревню, а Аркашку расстреляли. Так вот было. Миша. А ведь у нас на Руси дурачок юродивый - это все равно что угодник. Божий человек. Каково невинной душе томиться не упокоенной. И могилки никому не отыскать. Он и хочет нам что-то сказать, да мы не слышим.
