-Дедушка! Доброе утро!
Тёплая улыбка расцвела на заспанном миловидном личике внучки. Каждые выходные она приезжала с родителями в небольшую деревеньку из города: навещать дедушку, тихо проводившего однообразные, как казалось девушке, дни в стенах родного дома. Ездить в гости к детям старик по какой-то причине не хотел, его жена давно покинула этот мир, так что компанией для него оставалась пара кошек, «гулявших сами по себе», да старая собака, больше спящая в будке на заднем дворе, чем хоть как-нибудь заявлявшая о своем существовании.
Ну, и внучка, приезжавшая в деревню каждые выходные и бравшая в эти пару дней на себя заботу о родственнике, поначалу всячески игнорируя его настойчивые протесты и желание «не нагружать детей» и делать все самостоятельно . А потом дедушка и сам смирился и принял ее добровольную помощь, позволяя себе пару часов просидеть за отдыхом или впадать в чуткую дремоту, закидывая голову на спинку кресла. А девушка в это время исправно переделывала всю домашнюю работу.
Не любить доброго старичка девушка просто не могла, чувствуя своим священным долгом приезжать и радовать его своей компанией, разговорами и посильной помощью. Кто, если не она, думалось внучке.
Дед, как и полагается людям преклонного возраста, любил рассказывать о своей жизни. Быть может, нравилось ему восстанавливать перед глазами образ былых дней, может, хотелось поведать детям что-то, равноценное их историям - кто же знает.
И он рассказывал. Каждый раз - с удовольствием. Каждый раз - что-то новое. Словно воспоминаний у него бесчисленное, бесконечное множество.
И всякий раз его голос приобретал какой-то удивительный, не слыханный раньше оттенок, словно отголосок чего-то далёкого появлялся в его тоне.
***
Самым ярким моим воспоминанием, рассказывал дед, был грохот разрывающегося рядом с домом авиаснаряда. Тогда мне было лет десять. Отец мой ушел, призванный на фронт, а потом, как оказалось, и вовсе пропал без вести, так что жить в маленьком деревенском доме мы остались вместе с мамой и маленькой сестрой, которой к тому времени исполнилось четыре года.
Не помню, зачем, однако мама отправила нас с Машенькой, так звали мою сестрёнку, в райцентр, а сама осталась дома - кормить буйное стадо гусей да перестирать во дворе грязное белье.
День близился к обеду, и мы с сестрой, уставшие, возвращались в деревню, сидя в телеге соседского мужика, предложившего подвезти до дома, и беззаботно болтали ногами.
Когда в небе послышался жуткий гул и когда мужик, соскочив с лошади, грубым, болезненным движением вынудил нас с Машей лечь на землю и закрыть голову руками, раздался оглушительный грохот и я, подняв глаза, увидел облако пыли и дыма, поднимавшееся над родной деревней. Я был тогда еще маленький, но в момент, когда мужик, подвозивший нас, сел на землю и, оправив рваный картуз, тихо выругался, я все прекрасно понял.
Сестра, словно в подтверждение моих мыслей, задрожала и заплакала. Ее слезы привели меня в чувство и я, подняв всё еще всхлипывающую Машеньку на руки, медленно, все еще опасливо вглядываясь в синее небо, направился в сторону деревни, вернее, того, что от нее осталось.
Целых домов практически не было, деревня пропахла дымом, огнём и чем-то приторно, тошнотворно сладким. Не хотелось признавать, что это был запах крови и горелого мяса, но эта мысль навязчиво крутилась у меня в голове, отчего сердце мое замирало в ужасе. Однако я продолжал идти, прижимая сестру к груди так, чтобы та не видела творящегося вокруг хаоса. Та не говорила ни слова, не пыталась вывернуться и даже не жаловалась на жару, стоявшую в полыхающей ярко-красным огнем деревне.
Наш родной дом стоял в самом центре, и не знаю, к счастью это или к ужасу, от него не осталось ни щепки. Мамы я тоже не видел, прекрасно понимая, что в противном случае ее тело надолго, если не навсегда, преследовало бы меня в кошмарах.
Маша сжала рукав моей куртки, что-то невнятно промычав мне в плечо. Я не переспрашивал - не было сил даже рта раскрыть - только покрепче обхватил единственного родного мне человека руками, судорожно прислушиваясь к ее прерывистому дыханию.
Вот так в одночасье мы стали сиротами.
***
Маша часто спрашивала меня, когда, наконец, мы сможем увидеться с мамой, а я качал головой - "скоро, скоро" - и шел в следующий переулок, плотнее закутывая сестричку в тонкую курточку. Плакать я себе не позволял: сестра, хоть и маленькая, все прекрасно понимала, поэтому, держась за полу моей курточки, смотрела на спокойного старшего брата и чувствовала себя в относительной безопасности.
Слава Богу, на дворе стояло лето, а зиму на улице мы пережить не смогли бы, да и не успели: о нас откуда-то узнали и забрали в райцентр, в детдом.
Сложно сказать, жилось ли нам с сестрой хорошо. Мы были благодарны за еду, за крышу над головой и безопасность, но животы, урчащие от недоедания, синяки от частых драк с буйными мальчишками и девчонками, привыкшими к беспризорной жизни и бывшими порой агрессивнее, чем голодные цепные псы - все это совсем отличалось от стандартного понятия "счастливая жизнь".
Отмалчиваться о смерти мамы становилось все сложнее. А когда один из воспитателей нечаянно (или нарочно, кто знает) оговорился о том, что наша мама давно погибла, все стало совсем плохо.
Сестра закатила настоящую истерику, требуя, наконец, встречи с мамой, в глубине души уже давно поняв невозможность этого желания. Глядя на нее, мне тоже становилось грустно и больно, и однажды вечером, в ответ на вопрос сестры: "За что мама умерла?" - я навзрыд расплакался.
Учиться хотелось, но уроки в детдоме учили нас лишь основам, да и работать ради собственного пропитания было для нас тогда гораздо важнее.
А где-то спустя год, я совсем перестал церемониться со своими "братьями и сестрами по приюту" и начал отвечать на их частые побои и попытки отобрать обед тем же.
Друзей у меня особо не было, а среди сверстников я прослыл "слюнтяем, который шага от сестры сделать не может", что меня, честно говоря, вполне устраивало.
***
Когда мне исполнилось пятнадцать, а сестре - девять и начали среди народа ходить слухи о том, что война скоро закончится, совершенно внезапным образом случилось нечто, чего мы с Машей никак не могли ожидать.
В приют ранним утром приехала маленькая хрупкая женщина в выцветшем платьице до колен и в черных сапожках на высоком каблуке. В одной руке она сжимала небольшой саквояж, а другой придерживала на голове безвкусную шляпку с потрепанными декоративными цветами - то ли астрами, то ли розами (я в цветах не разбирался, я сестра мне настойчиво твердила, что это были розы).
Они о чем-то долго говорили с воспитателем, а потом она медленно, смело подошла к нам и звонким голоском спросила:
-Вы Маша и Серёжа Заболоцких? - и, не дожидаясь ответа, продолжила, - меня зовут Василина Михайловна. Я - сестра вашей мамы, ваша тётя, выходит. Хотите поехать жить в деревню со мной?
И мы поехали.
Потом оказалось, что тётя Вася (так мы с Машей прозвали ее за глаза), жила до войны в Москве, а когда началась эвакуация, уехала в дальнюю деревеньку, которую бомбежка обошла стороной. Они с мамой часто писали друг другу письма, поэтому тетя о нас знала хорошо. А когда письма внезапно перестали получать ответы, тетя Вася заволновалась. Всё вызнавала у общих знакомых, как мы, как живёт ее дорогая сестра, но ясного ответа никто дать не мог: наша мама мало с кем заводила знакомства и общалась с людьми только по необходимости.
А самой ехать по адресу тетя не могла: война есть война, а жить хочется всем. И вот, когда пошли слухи о ее окончании и стало, наконец, чуть спокойнее жить, тетя Василина тут же поехала в нашу родную деревню, застав на ее месте лишь руины да пару заново выстроенных домиков. О нас никто и знать не знал.
Только спустя месяц она встретила дядю Лёшу - того самого мужика, что подвозил нас из райцентра до деревни. Он, оказалось, был человеком совестливым и, почувствовав за нас, бедных детей, ответственность, тоже искал нас. Хотел забрать, да кто в здравом уме отдаст пьющему мужику двоих детей.
Так она нас и нашла.
Мы никогда не жалели о том, что согласились и поехали жить к тетке. Детей у нее не было, поэтому она нас и воспитала, и отдала в школу, а потом оплатила обучение в одном строительном колледже, где я и получил образование.
Маша, наконец, перестала цепляться за мои рукава, а я - подскакивать от каждого шороха, так что последние годы своего детства мы провели так счастливо, как никогда раньше...
***
Интересно, почему мысли и давние чувства о боли, одиночестве и лишениях тех времен по сей день не желают отпускать его? Те люди - люди, ставшие причиной их страданий, сраданий множества невинных людей, оставили след, напоминавший уродливое выжженное пятно, на сердце всех, переживших то ужасное время. Война - это плохо, ужасно, невыносимо, отвратительно и бессмысленно. Война - это страшно и чрезмерно, неоправданно жестоко. А люди, начинающие этот кошмар - и не люди вовсе. Чудовища, оставившие свою человечность где-то позади, без возможности обрести ее вновь.
То время - единственное, чьего повторения не хотел допустить никто, кто помнит. Кто не забывает.
Забыть хотелось. Хотелось сказать "это давно прошло, не нужно вспоминать об этом и бередить уже застарелые шрамы". Но нельзя. Иначе опыт и память о боли канет в небытие. Иначе воспоминание, сдерживающие человечскую хищническую суть, перестанет служить опорой для хрупкого баланса, установившегося в мире.
Поэтому допустить повторения тех ужасных лет старик не мог. Даже если все, что он мог - не забывать.
Дед приоткрыл глаза и перевел взгляд на внучку. Та мирно спала, положив голову на сложенные на столе руки.
-Спи, спи, - старческая рука осторожно пригладила растрепанную девичью шевелюру, - не дай Бог тебе такого детства. Я, уж поверь, постараюсь, чтобы такого не случилось. И мама с папой твои тоже постараются. Твое счастье - ведь и наше счастье тоже.
-Все сделаем, ты только счастлива будь.