.....Хозин как признал правоту слов Мерецкова о необходимости отвести армию из болот. Обстановка у Мясного Бора усложнялась. Траншеи заливало водой.
На болотах начали строить верховые блиндажи. Бывший начальник инженерных войск Волховского фронта А. Ф. Хренов вспоминал: «А сколько мук и ухищрений стоила любая саперная работа! Здесь и на сухих местах не отроешь под окоп положенные «метр десять» — уже через 30 сантиметров выступала вода. Вместо окопов и ячеек приходилось делать насыпи и площадки под огневые точки. Устраивались и дзоты на плотах, плавающих по болотам.
Из жердей, бревен, хворостяных фашин сооружали укрытия и блиндажи, использовали эти материалы для оборудования ходов сообщения. На многие километры тянулись гати и маневренные дороги, сделанные из деревянных решеток (ряжей)… Во все это нужно было вложить огромный самоотверженный труд. Строили все — стрелки, артиллеристы, танкисты… Всякая смена позиций была сопряжена с величайшими трудностями и начиналась с прокладки дорог»9. Командиры окруженных частей еще в начале апреля, до весенних разливов, организовали для бойцов пункты отдыха с санобработкой, починкой обуви и обмундирования10. С приходом настоящей весны эти пункты продолжали действовать, но добираться до них становилось все труднее.
Экстремальные природные условия дополнялись постоянным артиллерийским и авиационным воздействием противника. Немцы бомбили круглосуточно. 2–я ударная опять стала голодать. Спасение было в том, что осталось много лошадей корпуса Гусева, убитых еще зимой. Бойцы называли эту пищу «гусятиной». Часть лошадиной ноги с копытом стоила 300–400 рублей. Из–за куска такого мяса или кости случались драки с применением оружия11. Бывший воин 92–й дивизии М. Д. Панасюк вспоминал: «Шкуры лошадиные — это была благодать, мы их поджаривали на костре и ели как печенье, но это было невыгодно, стали варить холодец. От этой жижицы многие начали опухать и умирать голодной смертью»12. Однако и протухшая конина скоро кончилась. Соли не было. Не было хлеба. Бойцы получали в день по спичечному коробку сухарной крошки, да и то, если удавалось прорваться нашим самолетам и их груз не попадал в болотную топь. Цынга приняла массовые размеры. Люди пили хвойный настой и березовый сок, искали молодую крапиву, травку–кислицу и первые листья на деревьях. Кругом плавали трупы, поэтому даже с питьевой водой было трудно — хлорка кончилась, а кипятить воду на костре — значило вызвать огонь немецких орудий и минометов, бомбы «юнкерсов» и «мессершмиттов». За разведение костра приказ по армии грозил расстрелом13. Кожаной обуви почти не было и по весенним разливам люди ходили в валенках.
В несколько лучшем положении находился высший комсостав и, в частности, генерал А. А. Власов. При штабе армии специально для командарма держали двух коров. Офицер разведотдела штаба З. Ф. Иванов свидетельствует, что солдат–дояр каждое утро подавал к столу генерала молоко и сметану.
Наши самолеты сбрасывали окруженным листовки с призывом председателя ВНИК М. И. Калинина, ЦК ВЛКСМ и командования фронта продержаться еще немного. И люди держались. Перенести тяжкие испытания им, несомненно, помогала привычка к отсутствию лишних потребностей, умение обходиться малым. Однако главная основа необычной стойкости заключалась, пожалуй, в неиссякаемом и вечном народном духе, категории неясной и загадочной, но великой силе, одолеть которую не удалось еще никому. Примечательно, что даже в тех страшных условиях люди продолжали вступать в коммунистическую партию. Современному человеку в это трудно поверить, но это так. Многие бойцы и командиры видели в ВКП(б) организующую силу, воплотившую народный патриотизм и единственно способную привести советский народ к победе. Со своей стороны и политорганы постоянно заботились о пополнении партийных рядов, чтобы иметь опору в массах.
Например, в 23–й бригаде в январе–феврале 1942 г. вступили в ВКП(б) 256 чел., а с 1 марта по 10 апреля — 154 чел.15 Сокращение числа вступивших в партию в апреле сравнительно с февралем можно объяснить большими потерями, которые не успевали восполнять, в то время как армейские комиссары старались привлечь в ВКП(б) лучших воинов.
Воинов 2–й ударной не могли сломить ни суровые условия, ни голод, ни угроза смерти. Считанные единицы изменили присяге, хотя противник буквально засыпал Мясной Бор и соседние леса и болота листовками–пропусками в плен. Красные большие листовки, размером с тетрадный лист содержали антикоммунистические статьи, составленные удивительно плохо и бездарно, как будто их писали для совершенно дремучих мужиков. Другие листовки были маленькие, размером с два спичечных коробка, чтобы не мог найти «политкомиссар» и можно было бы спрятать за отворот шапки или пилотки. На них изображался красноармеец, воткнувший винтовку в землю под разрывами шрапнели, ниже шла надпись: «Вы окружены со всех сторон! Ваше положение безнадежно! Спасайся, кто может!». На обороте шел текст на русском и немецком языках: «Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший прием, накормят и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества[3] переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА»16. Такие листовки сохранились в Мясном Бору до наших дней.
О настроении бойцов Мясного Бора лучше всего свидетельствует еще один общий подвиг, совершенный ими в апреле. Весенние разливы не позволяли использовать дороги. И тогда решили возобновить строительство узкоколейной железной дороги от Мясного Бора до Финёва Луга. На ее сооружение пошла колея, снятая с делянок лесозаготовителей у Любина Поля и Мостков. Первую попытку построить дорогу предприняли еще в феврале, но затем бои в коридоре заставили прекратить работы. Теперь иного выхода не было и в начале апреля строительство возобновилось. Измученные люди еще нашли силы, чтобы весь апрель укладывать рельсы под бомбами и снарядами по лесной просеке в 500 м правее Северной дороги.
Фронтовой поэт А. И. Гитович посвятил сооружению этой узкоколейки стихотворение «Строитель дороги». Местами насыпь приходилось сооружать по пояс в воде, а в болоте шпалы и рельсы устанавливали на сваях на высоте 1–1,5 м. Строили все — и саперы, и танкисты, и пехотинцы, особенно воины 191–й дивизии. В начале мая узкоколейка вступила в строй. Но паровозы тут же уничтожила вражеская авиация, а те, что остались, не могли ходить, т. к. немцы стояли местами в 800 м, и платформы с грузом 8–10 т вручную толкали люди (называлось это «пердячим паром»). Платформ–тележек имелось всего восемь, что сильно ограничивало возможности дороги и тем не менее она действовала.
