Ехали мы долго. Пёс, который привычки ездить в автомобиле не имел, за время пути выблевал себе под ноги весь премиальный говяжий фарш, которым я его соблазняла при знакомстве, вывалялся в нём, от страха обмочился и стал грязный и мокрый до невозможности.
Когда мы ввалились домой, муж посмотрел на меня, на дочь, на переноску, из которой раздавались запахи и звуки, помрачнел, сказал: "Я же говорил: "Никаких собак!" Везите назад!", развернулся, хлопнул дверью и ушёл курить на балкон.
Я вспомнила поговорку про утро, которое вечера мудренее, и взялась отмывать страдальца из пластикового карцера. Собаченька была вытряхнута прямо из переноски в ванну, где тут же попыталась взбежать на кафельную стену, громко вопя от ужаса. Я не знала тогда, что Мотор до истерики боится воды.
Вымытый и забинтованный в огромное полотенце пёсик панически одеревенел на моих руках. Я не знала тогда, что Мотор ненавидит сидеть на ручках.
- Ну, показывай, - муж вернулся с балкона.
- Я отвезу обратно, но только завтра с утра, хорошо?
- Так не делают, взяла, значит, взяла. Его трогать-то можно? - голос у мужа стал мягче.
- Не надо, он очень боится, его вообще не надо замечать первую неделю-две. Руками не махать. Громко не разговаривать. Гладить и звать не пытаться. Смотреть в упор нельзя...
- Всё, пропал дом!
Собаченька выдралась у меня из рук и уползла на кухню под стол. Я принесла плед, впитывающую пелёнку, остатки фарша в миске и воду.
- Он что, теперь на кухне будет жить? А как же сюда заходить, если его нельзя беспокоить? - озабоченно спросил муж.
- Да, не самое удобное убежище он выбрал, согласна. Заходить можно, просто вот прямо сейчас его не надо трогать, через день-два я его переселю в более удобное место.
Так Мотор стал жить у нас.
