Сохранившиеся в Государственном архиве Российской Федерации приказы по Донскому гундоровскому георгиевскому полку заканчиваются 1927 годом. Далее общее представление о жизни гундоровцев в Болгарии, Бельгии, Франции и других странах мы можем составить только на основании публикаций в эмигрантской прессе.
По состоянию на начало 1928 года гундоровцы находились в Болгарии в следующих местах: город Видин – полковник Фолометов Василий Васильевич, улица Борисова, дом 7; город Пловдив – полковник Аврамов, до поискане (что по-болгарски означает «до востребования»); село Лыджене Пещерской околии – есаул Краснянский Пётр Сергеевич; город София – полковник Сазонов, улица Царицы Элеоноры, дом 50; город Перник – подполковник Кошелев; Дупнишко-Кырнул – есаул Варенов.
Офицеры, чьи фамилии были указаны рядом с названиями населённых пунктов, были ответственными за оповещение других офицеров и нижних чинов своих подразделений и вызов их в пункты сбора. Надежды на этот долгожданный день боевого сбора, то быстро разгорались, то также быстро гасли. Но нужно было продолжать жить в качестве эмигрантов и своим тяжёлым трудом зарабатывать кусок хлеба. К 1928-1929 годам он для многих был уже не таким горьким, как в начале двадцатых годов. Вот что писалось об этом в журнале «Вестник казачьего союза» в 1929 году:
«Кирка и лопата отошли в тяжёлое прошлое полка. Но всё же, есть любители солнца, работы на вольном воздухе и просто добровольно прикрепившиеся к старому месту работы. Это постройки железных дорог Лыджене-Неврокопь и Радомир-Дупница. Жизнь усложнилась. Большинство не имеет сбережений. Всё растаяло в безработное время последних лет.
Не чувствуя скорого времени возвращения на Тихий Дон, и желая устроить как-то лучше свою жизнь, многие нашли разрешение этого вопроса в женитьбе. Имеют детей. И не только казаки среднего возраста, но и старики обзавелись супругами. Хвалятся, что в их комнатах чистота и «манжа» – пища приготовлена, и всё как следует, по-семейному. А вот гундоровцы, бывшие в группе атаманского училища, стали писать ковры с картинами и распространяли их «среди мелкобуржуазной части болгарского населения». Однако в этой области развилась жестокая конкуренция, повлёкшая за собой неизбежное снижение цен на предметы производства наших художников».
В журнале «Казаки за границей», выпускавшемся в виде отчётов штаба Донского корпуса, ситуация с семейной жизнью казаков и сохранением казачьих традиций представлялась в таком виде: «Многие казаки уже успели жениться на болгарках, но продолжают хранить казачьи обычаи, держать связь со станичниками и своих болгарских жен обращают в казачек, заставляя их, прежде всего, говорить по-русски. Но встречаются и такие, которые, живя одиночками в болгарских селениях, разучились говорить по-русски. Надо признать, что самые энергичные казаки выехали из Болгарии. Другие не могут или скопить денег на переезд одну-две тысячи левов, или боятся неизвестности и новых неудач, и остаются на месте».
Были и такие казаки, которые выезжали из Болгарии в соседние славянские страны, а иногда и в дальние европейские города и сёла, но, разочаровавшись, снова возвращались в состав гундоровского полка, считая его уже не просто воинской частью, а самой настоящей семьёй.
В 1930 году проживание казаков в Болгарии описывалось таким образом: «Прошёл 1929 год, который мало чем отличался от предыдущего. По-прежнему найти работу, в особенности подходящую, очень трудно. Нужда в русских семьях самая неприглядная, как в Софии, так и провинциях. Всё же благотворительные организации могут оказать помощь семейному человеку в 150-200 левов. На эти деньги можно прокормиться только три-четыре дня. Да и болгарское население испытывает во всём острую нужду не только в городах, но и в сёлах, вследствие экономического положения страны, которая после военного периода обнищала, и в которой нормальная хозяйственная жизнь задавлена непосильными налогами. Нет в стране нормальной торговли, нет кредита, нет доверия даже к крупным торговым предприятиям, и ежедневно можно читать и слышать о банкротстве крупных владельцев фабрик, заводов, банков.
Принятие болгарского подданства для многих стало практически необходимым, дабы сохранить за собою места, в особенности на государственной службе. Это врачи, священники, фельдшеры, землемеры. Несмотря на ту лёгкость и дешевизну, с которой даётся болгарское подданство, многие казаки не хотят принимать это подданство по чисто моральным соображениям, считая принятие подданства чем-то вроде перемены веры».
Примерно в то же время во многих эмигрантских казачьих изданиях стали публиковать статьи, в которых стоял остро один вопрос: «А нужно ли так обстоятельно устраиваться за границей? Не перебьёт ли это обустройство воинский дух и патриотические устремления?». Особенно это волновало казаков в дни воинских и полковых праздников.
«Тяжёлые будни сменяются праздниками, когда любит казачество посидеть за стаканом вина и вспомнить свою семью, о которой и сведений уже у многих нет. Вспомнить, как служили раньше, и какие были начальники, как проводили эти дни у себя дома, а затем попеть песни и отвести свою душу. И безработица, и безденежье, и тоскливо, а вот подойдёт праздник, и собираются станичники вместе, и становится легче, и как-то ближе чувствуется этот праздник. Перед началом торжества помолятся богу. И где есть русский батюшка, там его просят отслужить подобающее молебствие, а если его нет, то пошли в тот же православный болгарский храм, где и служба, и пение напоминают о Родине».
В информации о жизни донских казаков в Болгарии часто говорилось и о том, что сейчас принято называть национальной самоидентификацией и восприятием казаками себя частью русского народа: «Трудно понять русскую щепетильность и восприимчивость, которая всегда резко проявляется в период гонений. Сейчас-то мы почувствовали себя русскими и при всяких условиях стараемся выявить свой патриотизм, потому что мы потеряли Родину. Мы и слово «Русский» научились писать с большой буквы из уважения к нашему национальному самосознанию. Надо было потерять Россию, чтобы так её полюбить».
Это не манифест какой-либо общественно-политической организации, это просто мысли казаков-эмигрантов из Болгарии. Рядом с такими высказываниями соседствуют прозаические отчёты об их жизни в те годы:
«Русские стали заниматься торговлей. В Софии стали держать большие магазины, рестораны, и являются даже конкурентами болгарам. А также проявили себя в области изготовления картин. Пением хоровым занялись, в особенности церковным. В нём русским не было равных».
Казачья предприимчивость, чисто донская смекалка, южный темперамент вывели многих казаков-гундоровцев на дорогу самостоятельного бизнеса. С середины 20-х годов на свой страх и риск содержали: В. А. Мышелов – мебельную мастерскую, И. А. Ковалев – маслобойню, П. Я. Брыков – кафе и биллиардную. Мелких торговцев в Болгарии называли «амбулантами». Вот такими были Василий Васильевич Фолометов, О. И. Трофименков и И. А. Новоайдарсков, которые торговали в табачных киосках. Дмитрий Дмитриевич Неживов держал магазин на фабрике скобяных товаров. Самсонов Владимир Николаевич работал мастером на маслобойне. В. А. Сазонов трудился шофёром в одной из строительных компаний.
О некогда разжалованном из сотника в урядники Мышелове Василии Алексеевиче в одной из статей на канале уже упоминалось. А вот как в эмигрантском журнале «Казаки за границей» за 1935 год описывался его путь в болгарском бизнес-сообществе: «Пройдя сначала тяжёлую школу физического труда и с большим трудом заработав небольшую сумму денег, есаул Мышелов буквально за гроши (25000 левов) открывает в 1925 году небольшую мастерскую и начинает изготовлять мелкие предметы меблировки, такие как небольшие вешалки для платья и полотенец, настольные зеркала, рамки и прочую мелочь. Изделия отличаются своей красивой внешностью и изяществом. Покупатель набрасывается на новинки и с такой быстротой раскупает их, что начинающая мастерская едва успевает пополнять запасы. Начало было настолько хорошим, что к концу года (1926) оборот мастерской составил 50000 левов. В 1927 году мастерская почувствовала себя настолько сильной, что приняла участие в краевой выставке в городе Старая Загора, где за своё производство удостоилась серебряной медали. В 1929 году снова принимает участие в выставке и получает уже золотую медаль.В мастерской ежедневно работают 7-9 человек и двое-трое постоянно разъезжают с товарами по ярмаркам и базарам.
Последующие годы характеризуются уже экономическим кризисом, всё больше охватывающим всю страну. Годовой оборот хотя и продолжает оставаться большим, но чистая прибыль свелась к ничтожному минимуму. Как и всякая медаль имеет оборотную сторону, так и дело есаула Мышелова, кроме хорошей стороны, имело и другую, менее приятную, полную борьбы и душевных тревог.
Хороший успех вызвал у местных (туземных) столяров страшную зависть. И они начали сначала в одиночку, а потом уже и организованно вести борьбу. Два раза мастерская была закрыта. Пришлось принять подданство и держать экзамен на мастера-столяра. Есаул Мышелов переносит свою мастерскую в город Пловдив. Сначала здесь всё идёт хорошо, но зависть человеческая и здесь начинает давать о себе знать. Местный союз столяров воздействует на органы фискальной власти, заставляет их очень часто проводить ревизии производства в мастерской и устанавливать всё большие пошлины на её производство. Явление это хоть и не из приятных, но вреда особого не приносит, и мастерская работает нормальным темпом».
Важно то, что кем бы ни были казаки в чужой стране – подёнщиками (по-болгарски – надничарами), коммерсантами или фабрикантами, они всегда вместе отмечали станичные, хуторские, храмовые праздники – Рождество Христово, Пасху и Новый год, а также праздник георгиевских кавалеров, то есть свой полковой праздник. Иногда отмечали по двум стилям: и по старому, и по новому. Всё же лишний повод собраться вместе. Праздновали всегда примерно одинаково… Молебен в своём или болгарском храме, затем застолье с вином и песнями, напоминающими о далёкой Родине. На первых порах принимали воодушевляющие обращения к казакам, находившимся в других странах. Порой на таких праздниках читали весточки от родных. А весточки эти совсем не радовали. «Дорогой отец! Это письмо пишу тебе из одного места, марку купил в другом, а опущу письмо в третьем – осторожности ради. Ты ведь по нашим понятиям – злостный враг, предатель своего народа и бандит. Нынешние станичные руководители страдают переломом мозгов и усечением совести… А деревянная церковь сгорела, а кто ёе особенно старался тушить, уже выслали по труднабору на дальнюю пристань». (Дальней пристанью на Дону называли те места на Севере, куда отправляли в ссылку кулацкие семейства).
Чтобы обезопасить себя, отправители писем прибегали к таким аллегориям: «Тихон Данилович занемог. Жизни ему никакой нет. Задушила его совсем красная жаба». Что следовало читать так: «На Тихом Дону положение совсем плохое и новые власти жить казаку не дают».
Особенно возмущало казаков, очень трудно добывавших хлеб насущный в чужих краях, то, что о жизни на их родной земле писалось в письмах так: «Идёт постоянная борьба с более зажиточными. Казак, имеющий две лошади и три коровы, уже считается зажиточным и кулаком, и со всех сторон его облагают налогами. Сельскохозяйственные налоги, самообложение на землеустройство, за водопользование и т. д. и т. п.».
Или: «...более или менее хороша жизнь только у тех, кто паёк получает. Чтобы попасть на службу, нужно было быть чистым, как ангел, то есть, чтобы не служил у белых. А кто у нас на юге у них не служил?»
Были и такие полуанекдотические случаи в казачьих семьях, когда чтобы поступить на службу в органы новой власти или в учебное заведение, дети эмигрантов писали в своих автобиографиях убийственные для их родителей строки: «…отца у меня нет и никогда не было».
Какой бы не была тяжёлой жизнь для эмигрантов в Болгарии, но это была всё же жизнь, а не неминуемая гибель в застенках НКВД или на лесоповалах и рудниках. После 1925 года отъезды казаков на Родину совсем прекратились. И их уже не пускали в Россию, и они сами не стремились туда, где их будущее светлым никак назвать было нельзя.
Начиная с 1930 года, в Софии многие русские эмигранты и казаки собирались в клубе «Градско-казино». Причём на эти собрания приходили до 700 человек. Побывавший в Болгарии, в том же 1930 году, корреспондент казачьего журнала написал такую корреспонденцию:
«Русский… в Болгарии зарекомендовал себя с хорошей стороны. Очень часто наряду с физической работой несёт какую-либо канцелярскую или бухгалтерскую работу и высоко оценивается предпринимателями, которые за низкую плату имеют квалифицированного рабочего. Преступности среди русских почти не наблюдается. Нет такой профессии в Болгарии, нет такого дела на предприятии, где бы русский рабочий не проявил себя и своего таланта в роли рабочего, в роли управляющего или инструктора».
28 сентября 1930 года в болгарском городе Перник был открыт памятник в виде усеченной пирамиды высотой семь метров, на нём была сделана надпись: «Русские – русским! 1930 год». Для сооружения этого памятника перечислялись деньги и казаками гундоровского полка. Состав группы Донского гундоровского георгиевского полка в Болгарии в 1930 году был уже немногочисленным и все связи с «внешним эмигрантским миром» осуществлял начальник полковой группы полковник Аврамов.
Казаки распределялись в стране следующем порядке. В Софии проживали 55 человек, в Пловдиве – 65, в Лыджене – 13, в Пернике – 57, в Видине – 10 и в Кричиме – всего 7 человек. А остальные члены полкового общества были рассеяны поодиночке. Всего в списках полка, которым командовал полковник Аврамов, было 210 человек. Но это не означало, что именно столько казаков-гундоровцев проживало в Болгарии. Их было намного больше, просто многие уже обросли хозяйством, семьями. Решили осесть на болгарской земле и, по возможности, навсегда. А многие просто порвали с полком, с головой уйдя в повседневные заботы о новой болгарской семье и о каждодневном пропитании.
Интересно читать репортажи, как говорится, на злобу дня, спустя столько лет. Чем жили духовно в начале тридцатых годов гундоровцы, мы можем узнать из корреспонденции, датированной декабрем 1930 года.
«14 декабря 1930 года в Софии в скромной задушевной беседе после молебна отпраздновали гундоровцы, георгиевцы свой полковой праздник – 26 ноября – день памяти покровителя полка Святого Великомученика и Победоносца Георгия.
Скромным питием и яствами, но богатый единством национально-патриотической мысли собравшихся, стол был украшен живыми цветами, национальными флагами и распущенным у центрального места полковым георгиевским значком, красноречиво говорившем о славном прошлом полка.
Воспроизведены были в памяти многочисленные этапы тяжёлого, кровавого, но славного пути боевой жизни гундоровцев. С чувством глубокого соболезнования вспомянуты были и почтены вставанием многочисленные боевые соратники по полку, своими костями так густо усеявшие горы и долы Воронежской, Курской, Харьковской, Екатеринославской и других губерний и кровью своей также обильно полившие родные поля Тихого Дона, братской Кубани и последнего оплота Русской армии – Таврии. Присутствовавший на празднике командир Донского корпуса генерал Абрамов указал на то, что вызванный с многими другими полками к жизни несчастием Российского государства – революцией, гундоровский полк благодаря его особенным трудам и при последующих переформированиях оставлен с сохранением своего имени и ныне является олицетворением доблести Донской армии в гражданской войне».
А заканчивался репортаж так: «В благодушном и приподнятом настроении покинули гундоровцы зал собрания. И под впечатлением промелькнувшей перед их мысленным взором родной картины, давшей возможность хотя бы на миг забыться от слишком скучной и повседневной кошмарной действительности возвратились, однако, опять к ней.
…Снова топор, лопата, кирка и фабричный станок».
24 мая 1933 года была отмечена 15-я годовщина полка. Командовал гундоровской полковой группой в этот период полковник Фолометов Василий Васильевич. На торжестве он выступил с такими словами: «Страшные вести из родных станиц вполне оправдывают отчаянную борьбу гундоровцев… в прошлом и занятую позицию непримиримости в настоящем. В этом виден дух бодрый… георгиевцев. Надежда снова и с честью увидеть свои родные хутора и станицы не покидает гундоровцев».
Обратите внимание на дату, когда раздавались такие воодушевляющие призывы. Шёл 1933 год, тринадцатый год эмиграции и год прихода к власти Гитлера.
По состоянию на март 1934 года в Болгарии средние заработки эмигрантов при их распределении на календарный год колебались в размере 15-20 левов за рабочий день. Цены на основные продукты были такими: хлеб – 5 левов килограмм, мясо – 12-18 левов килограмм, яйца – 8-12 левов десяток, масло – 40-60 левов килограмм. Особенно не разгуляешься. Поэтому казаки и потянулись во Францию, Бельгию и другие европейские страны, где покупательная способность была в те годы, как минимум, в два раза выше.
Как и в любом обществе, среди эмигрантов шло расслоение. Устроившиеся на новом месте, получавшие устойчивый доход казаки, не всегда откликались на призывы о помощи своим бывшим сослуживцам. Рассуждали просто: мы пришли в эту страну, как и все, имея за спиной всего лишь по одной котомке. Наш труд оказался замеченным и вознаграждённым, так мы же другим не мешали. Не мешайте и нам теперь жить достойно в Болгарии, раз у нас это получилось. Проявлялась закономерная тенденция: чем выше был материальный достаток казака, тем меньше он тосковал по Родине и реже ходил на встречи однополчан. В журнале «Казаки за границей» за 1935 год положение в эмигрантской казачьей диаспоре описывалось в подробных деталях: «Жизнь в Болгарии, как и раньше, протекает в труде. Ещё больше в поисках труда и в необеспеченности завтрашнего дня – для тех, кто ещё имеет кое-какую работу. Большинство, процентов семьдесят, вынуждено было принять подданство, дабы работой добыть кусок хлеба, но при общей безработице это не спасает, ибо при конкуренции труда легче выбросить с работы нового подданного, чем своего. Цепляться приходится за любую работу и довольствоваться самым скромным заработком, ибо теперь заработная плата даже специалистов и на сезонных работах вдвое, втрое меньше прежней и даёт только кусок хлеба, без возможности что-то сберечь или уплатить невольные долги в период безработицы.
Мелкие торговцы, так называемые "амбулантные", держатели табачных киосков, всякого рода лавочек, скупщики яиц, кож и т. д., теперь законом ограничены в торговле и должны иметь подданство, образовательный и торговый ценз.
Как общее правило, все члены семьи должны работать, так как работа главного члена семьи не обеспечивает существование всей семьи. Женщины почти все работают, не брезгуя попадающейся работой (кёльнерши, портнихи, кухарки, стирка белья, вышивание) и тем помогают мужьям».
В 1936 году донской атаман утвердил нагрудный полковой значок Донского гундоровского георгиевского полка. Этот значок, согласно утвержденного атаманом статута, выдавался в первую очередь тем казакам, которые воевали в составе полка в Гражданскую войну. Остальным однополчанам такой знак выдавался по ходатайству командира полка. На основании распоряжения донского атамана все казаки, проживавшие в Болгарии, обязаны были зарегистрироваться и получить на своё имя личную учётную карточку, заверенную подписью донского атамана.
Членские взносы составляли 2-5 левов в месяц. Невеликие деньги, но и их не всегда удавалось вовремя собирать. К тем же казакам, которые сторонились своего казачьего общества и забывали полковые традиции, относились весьма недоброжелательно. И самое главное в этом явлении, что такое отношение передавалось и на детей из этого семейства.