***
Человек многолик. Вернее, многосущностен.
Есть такая психологическая практика, которая основана на представлении о том, что личность человека составляет триединство внутреннего ребенка, взрослого и родителя. Конечно, бог любит троицу, и такая трихотомия гораздо более логична, чем дихотомия любого рода. Но ведь это простейшее приближение? Можно пойти дальше, и выдвинуть другую концепцию — она будет, наверное, менее полезна в психотерапевтическом отношении, но, вполне возможно, очень хорошо сработает в других случаях.
Внутри человека уживаются обезьяна, ангел, бес и сталкер. И много ещё других сущностей, формируемых в психике на жизненном пути. Они, как актёры в театре, играют ещё ненаписанную пьесу судьбы, и по ходу представления то один, то другой выходит на авансцену и рулит, — настолько, насколько позволяют обстоятельства и другие актёры. Кто режиссер этого представления? Его, конечно, нет, и поэтому пьеса так интересна — особенно для внутреннего зрителя, который лицезреет её в зеркале сознания.
Человек рождается сталкером. Он исследует окружающий мир под руководством проводников, обследует маленький пяточок мироздания, на который его забросила судьба. Идёт дальше и дальше по тропинкам мироздания, формируя по пути его внутреннюю модель, хранящуюся в позсознании. По ходу дела его внутренние сущности рождаются, развиваются и вступают между собой в самые разнообразные отношения. Первой на свет, после сталкера, появляется, наверно, обезьяна — как выражение самого древнего и императивного комплекса поведенческих программ. Потом, с усвоением морали и концепции зла и добра, возникают ангел и бес. И так далее, пока не упадет занавес и представление не закончится. И каждый человек уникален, потому что человек — это не данность, обладающая какими-либо свойствами, которые его определяют, а процесс — сущность человека определяет вся история личности, а она, в свою очередь, определяет актёрский состав труппы, играющей пьесу жизни.
Любая сущность человека, получившая монопольные права, доводит человека до крайности. Внутренняя обезьяна, захватившая власть, делает из человека потребителя, ангел — святошу, бес — маньяка.
Друзья! Не читайте текстов, написанных под диктовку бесов. Не смотрите фильмов, снятых по их сценариям. Не кормите вашего внутреннего беса, не давайте ему захватить власть над течением пьесы жизни, как бы ни были заманчивы и интересны его опусы. Спохватитесь, а будет уже поздно. Правда, думаю, что те читатели, которые дочитали до этого места, и так это знают. А те, кому был бы полезен этот совет, или вообще не читают, или закроют мой текст, ознакомившись с первым абзацем.
Из внутренних сущностей, живущих в человеке, лишь сталкер не пытается ничего диктовать, он просто открывает двери в разные Зоны Мироздания и дает новые возможности развития сценария пьесы жизни.
Кем были написаны эти строки? Наверно, внутренним драматургом, который задумал написать сценарий моей жизненной пьесы, задним числом. А зачем? Кто дал ему такое задание? Вполне возможно, что и сталкер, в очередной раз оказавшийся в тупике в очередной Зоне Культуры, и прикидывающий, куда бы отправится на следующую экскурсию. Может быть, он считает, что, если составить карту предыдущих экспедиций, то станет немного яснее, куда двигаться дальше?
Как бы то ни было, завершаю это краткое философское отступление, вполне меня позабавившее, и перехожу к конкретике.
Я уже описал свои вылазки в Зоны иностранных языков, на которые я потратил полтора десятка лет. Параллельно с другими вылазками, конечно. И одна из Зон, в которой я долго бродил, была музыка.
Попыткам втащить меня в Зону Музыки через парадные ворота я, как истинный сталкер, категорически противился. Но, на счастье, не столь категорически, как мог бы. И поэтому закончил пять классов музыкальной школы по классу фортепиано. Это были одни из худших лет моей жизни. Я чувствовал себя, как жалкий раб, прикованный к веслу галеры. Галер было несколько — школа, домашние обязанности. Но против этого я не мог возражать — осознавал, что это необходимость. А вот заниматься каждый день на фортепиано по два часа (в старших классах по четыре рекомендовалось), тратить несколько часов на уроки в музыкалке — специальность, сольфеджио, музлитература, хор — было подобно приговору к каторжным работам по ложному обвинению. Сами посудите: мои сверстники, отработав на школьных галерах, получали свободу, а я — нет. Где справедливость? — взывал я в пространство, в котором не было бога, потому что мои родители были в те времена атеистами, и никто мне ответить не мог, ни снаружи, ни изнутри.
Как всякий раб, я волынил, насколько мог. Даже прогуливал уроки, но очень хитро. Просто так прогуливать мне не позволяла совесть. Поэтому я применял разные творческие тактики. Например, садился не в тот автобус, и как можно дольше «не замечал», что еду не туда. Или воображал, что в автобусе много народу и я не успеваю протиснуться через толпу на выход на моей остановке.
Рано осознав, что у меня нет абсолютного слуха и вообще способностей к музыке, я забил на сольфеджио. Оно мне не давалось без труда, а трудиться вне урока я, понятное дело, счёл ниже своего достоинства. По специальности, вместо того, чтобы ежедневно заниматься по два часа, занимался полчаса перед самым уроком, то есть час в неделю. Помню, как со мной неоднократно разговаривала по душам моя учительница, Ирина (отчество забыл) Радченко. Она чуть ли не умоляла меня заниматься как положено. Предлагала мне самому выбирать репертуар, если что-то из программы не нравится. Говорила, что у меня что-то вроде таланта, который я зарываю в землю. У нас был в школе мальчик-виртуоз с кудрявой головой, который очень классно и бегло перебирал клавиши. Я знал, что мне это недоступно — и слегка завидовал, конечно. А моя учительница говорила мне, сравнивая с этим мальчиком, что в моем исполнении есть душа, и что это такая редкость, и что её нет в исполнении мальчика-виртуоза.
Эти сладкие речи были мне, конечно, приятны, иначе бы я их не запомнил. Но я, если и поверил в эти сказки, то всё равно не поддался на уговоры. К семестровым экзаменам по специальности, впрочем, я готовился на совесть. Это значит, что за пару дней до экзамена я ускоренно заучивал вещи, которые мне нужно будет исполнить, и мне удавалось исполнять их более-менее без ошибок. Экзамены проходили в актовом зале школы в присутствии всего педагогического коллектива, ученики в зрительный зал не допускались. И вот заходишь в зал, идешь на сцену, за рояль (только на экзамене можно было поиграть на рояле, на уроках — строго пианино), играешь свою программу в мёртвой и страшной тишине, потом раскланиваешься и уходишь.
Кажется, что помню, что, когда я выходил из зала после экзамена, на выходе всегда стояла толпа подслушивающих учеников, и я получал свою долю комплиментов. И такая честь далеко не каждому оказывалась, обычно коридор был пуст, и только очередники ждали под дверьми. Может, прав был мой педагог, и был у меня талант? Ну и что? — скажу я. Мало ли у кого какие таланты в землю зарыты?
В конце каждого лета, когда краткий век летней свободы, длящийся в то время гораздо дольше, чем сейчас, заканчивался, я твердо и решительно заявлял родителям, что в музыкалку больше не пойду. Я точно знал, что за этим последует, и оно неизменно происходило. Родители уводили меня в одну из комнат, удобно устраивались на стульях, а я стоял у двери, прислонившись к косяку, мечтая удрать куда-нибудь подальше, но не делал этого, потому что с неизбежностью спорить бесполезно.
Душевный, промывающий мозги разговор длился обычно около двух часов, и заканчивался одним и тем же — я признавал, что родители правы, и отказывался бунтовать дальше. Удивляюсь терпению моих родителей! Никаких угроз, приказов. Только спокойная, доброжелательная речь, выворачивающая душу наизнанку, пробуждающая голос совести. В те времена я ещё не знал, в чём тут был фокус — моя мама, оказывает, была экстрасенсом. Она излучала какие-то волны, которые волшебным образом устанавливали в окружающем пространстве нужный ей порядок.
До сих пор удивляюсь, почему, когда я должен был пойти в шестой класс музыкалки, и, уже привычно, объявил в конце лета, что не пойду, готовясь всеми силами защищать и отстаивать моё решение, никто даже слова не сказал. Просто согласились, и всё.
Читатель! Ты был когда-нибудь счастлив? Всецело, всемерно, невозможно, восхитительно счастлив?
А я был. Целый год! Я в то время перешёл в восьмой класс средней школы, и это был лучший год в моей жизни. Вечером, ложась спать, я вспоминал, что завра после школы мне не нужно будет идти в музыкалку, и засыпал со счастливой улыбкой на лице. Утром просыпался, и тут же радость бытия встречала меня в новом дне — по той же самой причине. Идя из школы домой, я еще раз проникался тем безоблачным счастьем, которое меня ожидало после того, как я пообедаю, и, вместо занятий музыкой, пойду на улицу, крутить хвосты собакам. И так было до самых летних каникул, которые были торжеством свободы, и сами по себе всегда были счастьем. А к началу нового учебного года жизнь вошла в новое русло, и безусловное счастье от отмены музыкальной каторги померкло и закатилось за горизонт прошедшего.
***