Лоран вышел в Американском квартале и стал ждать пересадки. За последним островком жилых домов лежала густая сетка рельсов

Таких, как он, этот сталевар, тысяч десять в воскресном Сионе, в этом городе, повитом сажей, двадцать тысяч литейщиков и прокатчиков, больше ста тысяч мужчин и женщин, занятых на металлургических заводах, и воскресным утром все они думают о своей любви, живой или умершей. Быть может, были в их жизни соблазны, а быть может, они никого и ничего не любили, кроме своей размеренно-благоразумной жизни. Один бес это знает. Оттуда, сверху, он глядит в воскресенье на землю, считает слезы, взвешивает желчь, прикидывает, кто станет Қаи- ном, а кто - Иудой. Надеется бес, что человек так никогда и не прозреет и не сумеет найти радость. А имя этому бесу -- скука.

Скука ходила по пятам за Лораном с того самого дня, когда он стал свидетелем убийства Хосина, когда вышел из кино в Сионе, куда зашел провести послеобеденные часы. На улицах лица людей, казалось, лишены были красок, а сами люди - одежды. Воздух был густ, как янтарь, в который вкраплены окаменевшие насекомые. Здесь над головой не было даже настоящего неба, а какая-то ночная багровость туч, зрелище которых претит и привычным сталеварам. Сосед Лорана, Жеве, собирался бросить поселок и переехать в коммуну в двадцати километрах от города, «Черт с ним, с расстоянием, - говорил Жеве, - зато, когда я выгляну в окошко, хоть не увижу этого чертова огня».

Металлургические заводы, пробуждавшиеся вновь в воскресенье вечером, еще шире раздвигали рамки мрака, где от одного края горизонта до другого, точно ласточки, перекликались локомотивные гудки. Лоран глядел, как за мутными окнами трамвая бежит Национальная улица. Входили старушки в косынках, старики, припудренные капельками тумана. Трамвай разливал вдоль улиц свой металлический грохот, подпрыгивал на мостах, катил мимо бистро. Иногда между двумя плоскостями черных домиков торчала громада доменной печи, вздымавшаяся прямо к небу, алому от света конвертеров.

Лоран вышел в Американском квартале и стал ждать пересадки. За последним островком жилых домов лежала густая сетка рельсов. А там подальше начиналось царство завода. По другую сторону канавы возвышались складские помещения. Дальше выстраивались одни за другим поселки, а еще дальше пирамида неопределенных очертаний, цвета пыли и асфальта, высокая, как виселица, это отвал с поблескивающими точечками искр.

Кто-то окликнул его, он оглянулся и увидел в двадцати шагах от себя Франс-Элизабет Мольян. Франс была давнишняя приятельница Лорана, первый его друг после переезда в Сион. Ребенком она была совсем кругленькая, но с годами вытянулась, хотя и считала, что недостаточно. Лицо у нее осталось все такое же круглое, а короткий прямой нос служил вечной причиной ее отчаяния: она считала, что нос у нее слишком толстый. Лоран знал ее давно, и сам уже не понимал, какое место занимает она в его сердце. Тот, кто видел ее впервые, не назвал бы ее хорошенькой. Надо было приглядеться, чтобы обнаружить исходивший от нее сосредоточенный свет, свет пристального повседневного внимания к жизни. Движения у нее были быстрые, веселые, но изредка ее охватывала какая-то печаль - так в их краю даже в летний зной вторгаются призраки тумана.

С рождения она принадлежала этому краю. Срослась с ним воедино всеми фибрами своего детства. Серо-багровое небо «Прозидера» ее не пугало - таким в ее представлении и должно быть небо. Она не задумывалась над огромностью завода: завод вошел в ее жизнь, как входит в жизнь других пустыня.

Впрочем, ей повезло: половина ее жизни проходила в стороне от гиганта. Эдуар Мольян, ее отец, электрик на «Прозидере», желая вырваться из поселка, построил себе домик на верхушке приземистого пригорка,