Моли не сразу разобрался в причинах провала и послал ФДР телеграмму, упрекая во всем Хэлла. "Доброжелатели" профессора показали ее копию государственному секретарю. С Хэлла как ветром сдуло респектабельность. Он носился по номеру в отеле, изрыгая проклятия: "Этот з… Моли терся у моих ног, как собака, я гладил его по голове, а он укусил меня в зад!" Хэлл категорически потребовал от ФДР убрать Моли из госдепартамента, что и было сделано. Журналист подвел итоги: "Изможденный вид Хэлла и опущенные вниз глаза могут тронуть до слез, если не помнить о стилете, торчащем из-за спины Моли".
Позднее ФДР часто высказывал сожаление, что сорвал конференцию, считая это одной из своих крупных ошибок. Впрочем, он утешился, заверив Моргентау: в любом случае европейские лидеры – "кучка ублюдков". Как пишет Хэлл, "провал Международной экономической конференции в Лондоне имел трагические результаты двоякого характера. Во-первых, значительно замедлилось экономическое восстановление всех стран. Во-вторых, он был на руку таким диктаторским странам, как Германия, Италия и Япония… В Лондоне самая ожесточенная борьба развернулась между США, Англией и Францией. Диктаторские нации занимали места в первом ряду, наблюдая за великолепной потасовкой. С этого времени они могли действовать уверенно: в военной сфере – вооружаться в относительной безопасности, в экономической – сооружать стены самообеспеченности в интересах подготовки к войне. Конференция была первой и, по существу, последней возможностью приостановить сползание к конфликту"12. Не последней, конечно. США официально уходили на задний план, а кто же будет противодействовать явственно обозначившейся тенденции международного разбоя?
III
Вашингтон отклонял международное сотрудничество, ссылаясь на занятость внутренними делами. Однако там не могли не понимать, что обстановка в мире ухудшается усилиями Японии и Германии.
Уже на втором заседании правительства Рузвельта обсуждались перспективы схватки с Японией. Зная о громадной зависимости Японии от торговли с США, сидевшие в Овальном кабинете согласились: "Мы можем нанести ей поражение голодной смертью"13. Никаких шагов, однако, Рузвельт не предпринял. Хотя новая администрация солидаризировалась с "доктриной Стимсона" 1932 года – доктриной непризнания японских захватов, Соединенные Штаты внешне сохраняли нормальные отношения с Токио. Рузвельт не был сторонником лобового натиска.
На протяжении всей истории Соединенные Штаты обеспечивали свое благополучие умелым использованием противоречий между другими державами, извлекая баснословные барыши из конфликтов в Старом Свете. Собственно, к проведению такой политики и звал Дж Вашингтон, первый президент США. Теоретики международных отношений называют этот образ действий политикой "баланса сил": двое дерутся – третий радуется. Необходимость проведения "нового курса" давала новейшие аргументы в пользу поседевшей политики. Значит, нужно найти противовес Японии и Германии, защитить американские интересы руками других.
Взоры Рузвельта обращаются к Советскому Союзу. Москва была неизменно идеологическим центром борьбы против сил реакции и фашизма, а военная мощь Советского Союза подкрепляла моральное осуждение агрессоров и их союзников. В 1933 году только СССР был искренним противником международного разбоя, в то время как правящие круги Англии и Франции были готовы пойти на сговор с фашистами, надеясь толкнуть их против Советской страны и тем самым отвести беду от себя.
Принципиальная позиция Советского государства как нельзя лучше соответствовала видам Рузвельта-моралиста, в глубине души возмущенного международным беззаконием, которое нес с собой фашизм. Как сообщал неофициальный представитель СССР в США 17 октября 1933 г. в Москву, "действия японцев и немцев подгоняют американцев к установлению отношений с нами"14. Рузвельт решил признать Советский Союз, покончив с политикой предшествовавших 16 лет. Хэлл поддержал ФДР, заметив: "Россия и мы были традиционными друзьями до конца мировой войны. В целом Россия – миролюбивая страна. Мир вступает в опасный период как в Европе, так и в Азии. Россия со временем может оказать значительную помощь в стабилизации обстановки, по мере того как мир все больше будет под угрозой". Президент, ни минуты не колеблясь, ответил: "Я полностью согласен", – а затем добавил: "Два великих народа – Америка и Россия – должны поддерживать нормальные отношения. Восстановление дипломатических отношений выгодно для обеих стран"15. На заседании кабинета ФДР привел еще аргументы: признание "очень понравится американскому народу… в результате мы сможем получить 150 млн. долл. долга (царского и Временного правительств. – Н.Я .)"16.
В признании США отказывали Советскому Союзу на том основании, что в нашей стране существует советский строй. ФДР признал банкротство надежд добиться таким образом изменения нашего строя. Он полагал, что, наоборот, признание – лучший путь достижения этого. Как именно, ФДР не уточнял, разве только носился с планами соорудить на возвышенности, о которой он слышал, над Москвой здание американского посольства в стиле дома Т. Джефферсона в Монтичелло. "Мне нравится идея пересадить Томаса Джефферсона в Москву"17.
Хотя в избирательной кампании 1932 года лидеры обеих партий не уделяли никакого внимания признанию Советского Союза, общественное мнение было за нормализацию американо-советских отношений. Если для ФДР главными были политические соображения – попытаться противопоставить Советский Союз Германии и Японии в высоких целях защиты демократии и конкретных интересов американского империализма, то для народа США, исстрадавшегося в годы кризиса, основными были насущные потребности: ожидалось, что вслед за признанием оживится торговля между двумя странами, а пользу от этого получат и трудящиеся, и монополии.
Отсюда широкий фронт борцов за признание – от руководителей "Дженерал моторз", "Дюпон де Немур", "Стандард ойл К°", "Генри Форд" и других монополий, Торговой палаты США до истинного выразителя коренных интересов американских трудящихся – славной Коммунистической партии США. М.М. Литвинов, представитель СССР на Международной экономической конференции в Лондоне, заявил, что Советское правительство готово разместить в других странах, в том числе в США, заказов на 1 млрд. долл. Цифра произвела впечатление.
Когда, как заметил известный в те годы публицист У. Роджерс, "Соединенные Штаты, вероятно, признали бы самого дьявола, если бы только могли продавать ему вилы", тогда оппозиция Рузвельту не могла бы выдвинуть сколько-нибудь веских возражений. Противники признания СССР, естественно, были и в самом непосредственном окружении президента. Мать Сара Делано старалась всячески отговорить сына. Тагвелл с некоторым замешательством рассказывает, как старуха, загнав его в угол в Гайд-парке, зловещим шепотом пыталась убедить повлиять на сына18.
Назойливым до омерзения оказался министр сельского хозяйства Уоллес. Глубоко верующий человек, он создал религиозно-мистическую картину мира и доказывал, что с коммунистами нельзя иметь никаких дел, ибо они не верят в бога. Было бы полбеды, если бы религия оставалась его личным делом. Но Уоллес со свойственным религиозным фанатикам упрямством мучил Рузвельта и Хэлла малопонятными рассуждениями и записками, настаивая на том, что признать СССР означает накликать неслыханные беды на богопослушные Соединенные Штаты. Кликуша связался с белоэмигрантами и содействовал сомнительным предприятиям, от которых отдавало антисоветским душком. Он затеял вместе с белогвардейцами подготовку к экспедиции в пустыню Гоби за устойчивыми против засухи травами и в поисках признаков второго пришествия, а на деле – вести антисоветскую работу.
"Пылающий", как именовал ФДР Уоллес в своих религиозно-экзальтированных письмах к нему, был порядком раздосадован. Вторжение Уоллеса в область внешней политики положительно возмущало его, а почему признание СССР – несчастье, ФДР никак не мог постичь. То, что Уоллес именовал Советский Союз "тигром", – ладно, но президент затруднялся вникнуть в смысл его официальных записок, где министр сельского хозяйства, например, твердил: "Г-н президент, следует предотвратить беду (признание СССР. – Н. Я.), о которой я говорил с вами в минувший вторник, прежде чем мы вступим в эру торжества чистого духа".Моли не сразу разобрался в причинах провала и послал ФДР телеграмму, упрекая во всем Хэлла. "Доброжелатели" профессора показали ее копию государственному секретарю. С Хэлла как ветром сдуло респектабельность. Он носился по номеру в отеле, изрыгая проклятия: "Этот з… Моли терся у моих ног, как собака, я гладил его по голове, а он укусил меня в зад!" Хэлл категорически потребовал от ФДР убрать Моли из госдепартамента, что и было сделано. Журналист подвел итоги: "Изможденный вид Хэлла и опущенные вниз глаза могут тронуть до слез, если не помнить о стилете, торчащем из-за спины Моли".
Позднее ФДР часто высказывал сожаление, что сорвал конференцию, считая это одной из своих крупных ошибок. Впрочем, он утешился, заверив Моргентау: в любом случае европейские лидеры – "кучка ублюдков". Как пишет Хэлл, "провал Международной экономической конференции в Лондоне имел трагические результаты двоякого характера. Во-первых, значительно замедлилось экономическое восстановление всех стран. Во-вторых, он был на руку таким диктаторским странам, как Германия, Италия и Япония… В Лондоне самая ожесточенная борьба развернулась между США, Англией и Францией. Диктаторские нации занимали места в первом ряду, наблюдая за великолепной потасовкой. С этого времени они могли действовать уверенно: в военной сфере – вооружаться в относительной безопасности, в экономической – сооружать стены самообеспеченности в интересах подготовки к войне. Конференция была первой и, по существу, последней возможностью приостановить сползание к конфликту"12. Не последней, конечно. США официально уходили на задний план, а кто же будет противодействовать явственно обозначившейся тенденции международного разбоя?
III
Вашингтон отклонял международное сотрудничество, ссылаясь на занятость внутренними делами. Однако там не могли не понимать, что обстановка в мире ухудшается усилиями Японии и Германии.
Уже на втором заседании правительства Рузвельта обсуждались перспективы схватки с Японией. Зная о громадной зависимости Японии от торговли с США, сидевшие в Овальном кабинете согласились: "Мы можем нанести ей поражение голодной смертью"13. Никаких шагов, однако, Рузвельт не предпринял. Хотя новая администрация солидаризировалась с "доктриной Стимсона" 1932 года – доктриной непризнания японских захватов, Соединенные Штаты внешне сохраняли нормальные отношения с Токио. Рузвельт не был сторонником лобового натиска.
На протяжении всей истории Соединенные Штаты обеспечивали свое благополучие умелым использованием противоречий между другими державами, извлекая баснословные барыши из конфликтов в Старом Свете. Собственно, к проведению такой политики и звал Дж Вашингтон, первый президент США. Теоретики международных отношений называют этот образ действий политикой "баланса сил": двое дерутся – третий радуется. Необходимость проведения "нового курса" давала новейшие аргументы в пользу поседевшей политики. Значит, нужно найти противовес Японии и Германии, защитить американские интересы руками других.
Взоры Рузвельта обращаются к Советскому Союзу. Москва была неизменно идеологическим центром борьбы против сил реакции и фашизма, а военная мощь Советского Союза подкрепляла моральное осуждение агрессоров и их союзников. В 1933 году только СССР был искренним противником международного разбоя, в то время как правящие круги Англии и Франции были готовы пойти на сговор с фашистами, надеясь толкнуть их против Советской страны и тем самым отвести беду от себя.
Принципиальная позиция Советского государства как нельзя лучше соответствовала видам Рузвельта-моралиста, в глубине души возмущенного международным беззаконием, которое нес с собой фашизм. Как сообщал неофициальный представитель СССР в США 17 октября 1933 г. в Москву, "действия японцев и немцев подгоняют американцев к установлению отношений с нами"14. Рузвельт решил признать Советский Союз, покончив с политикой предшествовавших 16 лет. Хэлл поддержал ФДР, заметив: "Россия и мы были традиционными друзьями до конца мировой войны. В целом Россия – миролюбивая страна. Мир вступает в опасный период как в Европе, так и в Азии. Россия со временем может оказать значительную помощь в стабилизации обстановки, по мере того как мир все больше будет под угрозой". Президент, ни минуты не колеблясь, ответил: "Я полностью согласен", – а затем добавил: "Два великих народа – Америка и Россия – должны поддерживать нормальные отношения. Восстановление дипломатических отношений выгодно для обеих стран"15. На заседании кабинета ФДР привел еще аргументы: признание "очень понравится американскому народу… в результате мы сможем получить 150 млн. долл. долга (царского и Временного правительств. – Н.Я .)"16.
В признании США отказывали Советскому Союзу на том основании, что в нашей стране существует советский строй. ФДР признал банкротство надежд добиться таким образом изменения нашего строя. Он полагал, что, наоборот, признание – лучший путь достижения этого. Как именно, ФДР не уточнял, разве только носился с планами соорудить на возвышенности, о которой он слышал, над Москвой здание американского посольства в стиле дома Т. Джефферсона в Монтичелло. "Мне нравится идея пересадить Томаса Джефферсона в Москву"17.
Хотя в избирательной кампании 1932 года лидеры обеих партий не уделяли никакого внимания признанию Советского Союза, общественное мнение было за нормализацию американо-советских отношений. Если для ФДР главными были политические соображения – попытаться противопоставить Советский Союз Германии и Японии в высоких целях защиты демократии и конкретных интересов американского империализма, то для народа США, исстрадавшегося в годы кризиса, основными были насущные потребности: ожидалось, что вслед за признанием оживится торговля между двумя странами, а пользу от этого получат и трудящиеся, и монополии.
Отсюда широкий фронт борцов за признание – от руководителей "Дженерал моторз", "Дюпон де Немур", "Стандард ойл К°", "Генри Форд" и других монополий, Торговой палаты США до истинного выразителя коренных интересов американских трудящихся – славной Коммунистической партии США. М.М. Литвинов, представитель СССР на Международной экономической конференции в Лондоне, заявил, что Советское правительство готово разместить в других странах, в том числе в США, заказов на 1 млрд. долл. Цифра произвела впечатление.
Когда, как заметил известный в те годы публицист У. Роджерс, "Соединенные Штаты, вероятно, признали бы самого дьявола, если бы только могли продавать ему вилы", тогда оппозиция Рузвельту не могла бы выдвинуть сколько-нибудь веских возражений. Противники признания СССР, естественно, были и в самом непосредственном окружении президента. Мать Сара Делано старалась всячески отговорить сына. Тагвелл с некоторым замешательством рассказывает, как старуха, загнав его в угол в Гайд-парке, зловещим шепотом пыталась убедить повлиять на сына18.
Назойливым до омерзения оказался министр сельского хозяйства Уоллес. Глубоко верующий человек, он создал религиозно-мистическую картину мира и доказывал, что с коммунистами нельзя иметь никаких дел, ибо они не верят в бога. Было бы полбеды, если бы религия оставалась его личным делом. Но Уоллес со свойственным религиозным фанатикам упрямством мучил Рузвельта и Хэлла малопонятными рассуждениями и записками, настаивая на том, что признать СССР означает накликать неслыханные беды на богопослушные Соединенные Штаты. Кликуша связался с белоэмигрантами и содействовал сомнительным предприятиям, от которых отдавало антисоветским душком. Он затеял вместе с белогвардейцами подготовку к экспедиции в пустыню Гоби за устойчивыми против засухи травами и в поисках признаков второго пришествия, а на деле – вести антисоветскую работу.
"Пылающий", как именовал ФДР Уоллес в своих религиозно-экзальтированных письмах к нему, был порядком раздосадован. Вторжение Уоллеса в область внешней политики положительно возмущало его, а почему признание СССР – несчастье, ФДР никак не мог постичь. То, что Уоллес именовал Советский Союз "тигром", – ладно, но президент затруднялся вникнуть в смысл его официальных записок, где министр сельского хозяйства, например, твердил: "Г-н президент, следует предотвратить беду (признание СССР. – Н. Я.), о которой я говорил с вами в минувший вторник, прежде чем мы вступим в эру торжества чистого духа".
Реалист Рузвельт квалифицировал эти упражнения в словесности как "своего рода мистицизм" и строго ограничил темы бесед с Уоллесом вопросами сельского хозяйства. Тем Рузвельт и спасся. О сроках посевов, сборе урожая и пр. Уоллес всегда давал здравые советы19.
В совокупности аргументы и действия противников признания Советского Союза были не только абсурдными, но и смехотворными. ФДР любил рассказывать: "В 1933 году моя жена посетила одну из школ у нас в стране. В одной из классных комнат она увидела карту с большим белым пятном. Она спросила, что это за белое пятно, и ей ответили, что это место называть не разрешается. То был Советский Союз. Этот инцидент послужил одной из причин, побудивших меня обратиться с просьбой к президенту Калинину прислать представителя в Вашингтон для обсуждения вопроса об установлении дипломатических отношений".