Каждую осень я ухожу из дома под дождь, на берег залива, к самой кромке прибоя, туда, где седые валуны смотрят на мир своим медленным взглядом и делают далеко идущие выводы. Куда идущие? Далеко. В другие измерения. В иные времена. Под другие звёзды.
Я слушаю осень, её жалобы, песни, стоны, всхлипы, рассказы, сказки, обещания и не верю им, но слушаю, слушаю, слушаю…
Каждую осень я бегу от города, от улиц его мокрых, от падающей листвы в парках, от последних открытых кафе, где, завёрнутые в пледы, сидят гости наших неуютных широт. Но у них нет выбора, потому что отпуск случился именно сейчас, потому что в отпусках погоду не выбирают, но принимают и смиренно надеются на её благосклонность.
Чайки нахохлившись бродят вдоль берега и выискивают перловицы, в такую погоду ужин у чаек обильный. Повсюду валяются шишки, ветер срывает их с сосен и швыряет в кого придётся, нынче я его мишень. Но я знаю границу безопасности и не подхожу ближе, чтобы шишки не набили мне шишек.
Рванина облаков цепляется за линию горизонта, создавая причудливые видения, словно я попал в божественный кинотеатр, и смотрю картинки, созданные Создателем всего сущего. Мне весело и немного страшно, не каждому выпадает честь и возможность видеть столь много, и груз ответственности немного пугает. Но не долго, и почти не всерьёз.
Сентябрь предвестник долгой зимы, но обманчив дневным теплом, дождём, грозой и пустыми надеждами на…
На что я надеюсь, уходя из дома в стылую непогоду на край земли обетованной? И сам не знаю. Но обязательно осенью. И только в сентябре. Странное время, поманившее когда-то давно невозможным счастьем твоей любви, отчаянной, нежной, светлой и пугливой. Глупое счастье любить тебя осталось на долгие годы, как боль в колене на плохую погоду, как нить шрама от какой-то забытой потасовки, как ускользнувший сон, силишься вспомнить, а не можешь.
Я не помню тебя. Нет-нет, не правильно. Я не помню себя без мыслей своих о тебе. Я не помню ни единого дня, чтобы я не подумал о тебе хотя бы мимолётно. Сколько бы осеней мне не осталось, в каждой я уйду из дома на берег залива, потому что там нет ничего о тебе, ни строчки, ни вздоха, ни касания. Это мой личный Заповедник. Возможность прожить несколько кратких мгновений свободным, и снова неверное слово. Вольным. Чистым, проветренным, просоленным, прокричавшимся в серые воды нашего мелкого моря.
А потом я прихожу домой, глажу кошку, которая ластится и просит корма (ох уж эта продажная кошачья любовь), кормлю её и сажусь за свои осенние письма, бесконечная череда которых отправляется в яростный огонь моего камина, потому что адресат выбыл, потому что почтальона никто не ждёт, потому что сны не имеют привычки быть явью, потому что сентябрь отнял у меня сердце и так и не вернул его в стылом ноябре однажды. Когда-то давно, так давно, что даже седые валуны на заливе позабыли ту осень.
Здравствуй, я пишу тебе на клетчатом листке о чём-то, что стало для меня моей личной вечностью. И напоминает мне о тебе каждую осень. Каждую осень.
В одной я различаю твою речь,
в другой живёт покатость твоих плеч.
Одна смеётся трелью соловья.
Другая врёт и ей не верю я,
как и тебе не верил прежде.
Одна в похожей на твою одежде
приходит в дом и пьёт моё вино.
Одну хочу, и вновь занозой "но"...
И в каждой ты, но в том-то и беда,
что мне нужна, средь многих, ты одна.
Ты видишь, как дрожит последний лист резной,
все страхи бытия над бездной изумрудной
впитав в кровавый цвет? Спроси, какой ценой
Я выкупил покой у жизни многотрудной.
Спроси, каким ветрам я доверял слова,
надеясь, до тебя хоть словом прикоснуться.
И пусть, надеждой жить идея не нова,
Я не готов из грёз в жестокий мир проснуться.
В безумие чужих, холодных, поздних дней
на стылых берегах осеннего залива,
где брошенный маяк по серости камней
ведёт белёсый луч (как взгляд) неторопливо.
Где занесло песком балтийских наших дюн
террасу и цветы в горшках из жёлтой глины.
Где ветер ледяной срывает цепкий вьюн,
что летом нам шептал карельские былины.
Я в доме у воды сижу как древний Ной,
смотрю, как блеклый мир венчается с Зимой.
Время Бетховена. Осень воет в трубе Аппассионату.
И такая тоска, что и виски - не друг.
Из угла в угол день напролёт, да вдруг
подвываешь ветру: «Не надо, не надо, не надо».
Дай ещё пару дней тепла и закатов ярких,
чай вечерний на старой террасе в кресле.
Пусть хранят от осени берёз-собутыльниц арки,
чтобы мысли глупые в дом не лезли.
Чтобы песни сверчка приносили тепло и покой.
Чтоб не знать, что бокал летней неги выпит.
Но крикливые чайки реют над стылой Невой
и кошка-осень внутри тебя шерсть свою дыбит.
А Бетховен играет 14-ую сонату,
и глинтвейн закипает в железной кружке,
и всё чаще мысль: «Там, за листопадом,
станем сыпать корм снегирям в кормушки».