Я — бог, потому что умею скучать. Так было всегда, даже в те времена, когда я ещё не был создан человеком, а особенно в те, когда человек ещё не был создан мной. Скука — это квинтэссенция всего сущего, что есть Я, и всего остального, которое тем более — Я. Она же источник моей омнипотентности, которое родит разнообразие. Источник, который вытекает из родника, которым я сам и являюсь. Являюсь себе во снах, в которых я бодрствую, и во время бодрствования, которое всегда спит.
Я люблю скуку, потому что она питательна и на вкус красива. Но закон халвы неумолим — всё приедается. Однажды, ещё до зачатия времён в чреве безвременья, то есть в неопределенный момент, ещё до того, как моменты выстроились в скучную, однообразную и потому очень вкусную стрелу времени, я осознал своим бессознательным божественным сознанием, что только одно может вернуть мне свежесть вкуса скучной халвы — и это, конечно, развлечение.
В той безвременной тьме, в которой я пребывал в то время, было трудно отыскать это самое развлечение. Мало того, даже если бы я его нашёл на ощупь, то оно непременно развлекло бы меня на мелкие кусочки, и тогда мне пришлось бы гадать, кто из них — истинный Я. А так как в то безвременье кофейная гуща ещё не существовала, и даже самое смутное представление о ней покоилось в утробе бессмыслия, то я, боясь потеряться в самом себе, создал свет. И он осветил всё то, чего ещё не было, и я понял, как это классно. И я воскликнул на своём божественном языке: «Вау!» — и от этого окрика родилась Вселенная. Но не было в ней развлечения, я это хорошо видел в свете созданного мной света.
И я решил его, развлечение, создать, так как понял, что я всемогущ, а, следовательно, мне за это ничего не будет. Не желая следовать движению стрелы времени, которую я же и создал, я прокрутил в будущее кадры пьесы, в которой я был единственным актером без публики. Смотреть пьесу, написанную мной самим в поисках развлечения, было скучно. Она не приближала к цели — к развлечению. Поэтому я привел Вселенную в то состояние, в котором она может выработать изрядные порции этой влекущей субстанции. По ходу этого дела, чтобы не обессилить, я проглотил очередную порцию скуки, и она мне показалась ещё более пресной, и уже не такой красивой, как раньше.
В этой части вселенского представления человек был уже давно создан мной и развлекался на всю катушку. И я им был уже давно придуман, хотя не все люди меня признавали. Тут я обнаружил, что я все-таки, незаметно для моего всевидящего ока, был развлечен на мелкие кусочки, которые поселились в сознании людей. И я начал жить и размножаться вместе с ними, и поглощать скуку маленькими порциями, доступными для переваривания тем моим частным воплощениям, обитавшим во временных, мимолётных человеческих приютах.
Моя единая омнипотентность, будучи поделена на частности, обрела множественную импотенцию, но приобрела дискретную временную текучесть. И я познал смерть и возрождение, и мне стали доступны развлечения! По большей части они скучные и некрасивые, но малая их часть пришлась мне по душе. Это песни, которые помогают страиваться и пить. В момент этого триединства ощущается, хотя и неполное, единение импотентных частностей, щекотание предмыслия и вибрация воображаемых хрустальных небесных сфер. А ещё, песни — это великолепная приправа к скуке, которая позволяет поглощать её в больших количествах, и она при этом не теряет своей питательности и красивости.
И теперь я — человек, и во мне сидит кусочек бога, питается скукой с гарниром из развлечений, и, кажется, его это вполне устраивает. И, пока мы, люди, существуем, — бог в нас, и он развлекается и скучает попеременно. И так будет до тех пор, пока мы не пустим в топку развлечений всё то, что дал нам бог для жизни. И тогда бог опять станет единым, и опять отправится на поиски развлечений, и, не найдя их, создаст их снова. Но мы об этом ничего не узнаем, потому что бог, во-первых, не обязан нам докладывать, а во-вторых, докладывать будет уже некому.
Так что давайте петь — ведь наша песенка ещё не спета, и глама ещё не зитит в каза!