Жаль, конечно, но сегодня я снова поведаю сюжет, далёкий от ярких красок, импрессионизма и других приятных вещей. И картинки будут сильно на любителя. В следующий раз обещаю исправиться!
Конечно, Виктор Браунер не так известен, как Винсент Ван Гог. Да и общего у этих художников почти ничего нет — пожалуй, лишь то, что оба они были «понаехавшими» во французскую столицу иностранцами. И картины Браунера мне не особо нравятся. Да вы и сами увидите дальше — ну что здесь может нравиться? Это же надо быть совсем особенного склада человеком, чтобы любить картины Виктора Браунера. Да он, кажется, и не стремился к тому, чтобы его творения полюбило как можно больше народа.
Так чем же он показался мне интересен? Главным образом, двумя вещами.
Во-первых, как ясно уже из заголовка, меня заинтриговала эта история о глазе. Глаз был, потом его не стало. Об этом — чуть ниже.
А во-вторых, мне показалось интересным (и редким, на самом деле, для художника делом) то, что Виктор Браунер на протяжении своей творческой карьеры несколько раз радикально менял манеру и стиль работы, сохраняя при этом верность тематике — причудливым, странным, пугающим и загадочным сюжетам.
Он, волею случая, был причислен к движению сюрреалистов, можно сказать, стоял у самых истоков. Многие, очень многие люди говорят, что им нравится сюрреализм, но, если копнуть — что именно, точнее, КТО из сюрреалистов им нравится, то большинство назовёт... правильно, Сальвадора Дали, и, в лучшем случае, Рене Магритта, то есть двух самых нетипичных сюрреалистов, эдаких уродов в семье. А подводная часть айсберга — вот она. Это такие художники, как Виктор Браунер. Другие - де Кирико, Пикабиа, Танги, Тцара, Эрнст, Миро — тоже гораздо менее приятны для глаза, но уж Виктор Браунер — это прямо-таки из ряда вон.
Когда я впервые увидел одну из его картин, я ничего не знал о художнике, но тут же схватился за фотоаппарат. Его работы, безусловно, впечатляют — и своей техникой, и своей «ни-на-кого-не-похожестью». А эта вот — еще и размерами.
Красивыми их назвать может только человек, который «глубоко в теме», то есть умеет отделять форму от сюжета, и воспринимать эту форму совершенно абстрактно.
Сюжеты Виктора Браунера загадочны, они, так сказать, зашифрованы двойной системой шифрования — и общепринятой символикой, и личной трактовкой автора. Он где-то отталкивается от существующей мифологии, но неизменно творит свою собственную. Этим он мне напоминает Одилона Редона, которого, он, несомненно, знал. А если перейти с художественной почвы на литературную, пожалуй, Лавкрафта.
Анализировать его сюжеты с точки зрения сюжета и содержания я, пожалуй, не готов. Начать с того, что Браунер всегда испытывал, как сказали бы медики, нездоровый интерес к спиритизму, мистике, эзотерике, и творил он свои картины методом «глубокого погружения» в этот необычный и пугающий мир (а также, как свидетельствуют некоторые знавшие его современники, и методом потребления самых разнообразных стимулирующих средств). Так что по отношению к Браунеру любимый комментарий "что курил аффтар?" в тему как никогда!
А вот о том, как радикально он менял свой стиль мне, пожалуй, хотелось бы сказать несколько слов. Но сначала — обещанная история про глаз, немного биографии и немного картинок.
Есть художники, которые как бы живут в тени своих работ. Их собственная жизнь небогата событиями, ничем особым не примечательна и главные события в ней — картины. Виктор Браунер не таков.
Он родился в Бухаресте в 1903 году. Когда ему было восемнадцать, поступил в Бухарестскую школу изящных искусств. Специализировался, правда, поначалу на таком безобидном жанре, как пейзаж. Но недолго. Его завлекли в свои липкие сети дадаисты и сюрреалисты. Он даже работал какое-то время в одном из сюрреалистически ориентированных изданий, журнале UNI.
В 1925-м, двадцати двух лет от роду, отправился покорять Париж. Первая попытка успеха не имела, и уже через год он вернулся в Бухарест. А вот вторая оказалась более удачной — в 1930-м году он обосновался во французской столице прочно, можно сказать, до конца жизни, исключая короткий период 1935 — 1937 гг, когда его угораздило, во время очередного возвращения в Бухарест (уже профашистски настроенный) вступить в Коммунистическую партию, находившуюся на нелегальном положении. Как видим, он не искал лёгких путей, да мало того, он вскоре и вышел из рядов партийцев, что называется, громко хлопнув дверью — не понравились ему, видите ли, методы коммунистов там, где они уже были у власти, возмутился сталинскими методами чисток в СССР.
Он вообще был в достаточной степени сам по себе. К сюрреалистам тяготел, но долгое время в их группу не вступал. Вышел он на них сначала через своего земляка скульптора Бранкузи, работавшего в Париже, а потом постарался сблизиться с Джорджо де Кирико и Ивом Танги. В 1934-м сам Мэтр Андре Бретон открыл персональную выставку Браунера в галерее «Пьер». С 1932 Браунер — член парижской группы сюрреалистов, в самом сердце движения. После упомянутой экспозиции он активно участвовал во всех коллективных акциях и выставках сюрреалистов. Его работы в этот период весьма и весьма похожи на работы других представителей направления, в первую очередь - Джорджо де Кирико.
Но, помимо всех жизненных и идейных перипетий, Браунер активно продолжал искать свой собственный стиль, экспериментировать. И вот в 1931-м году что-то его сподвигло написать свой автопортрет с вырванным глазом. От природы органы зрения у него были в порядке. Написал и написал. Представители авангарда проделывали со своей и чужой внешностью на портретах и не такое. Но вот именно этому портрету, ничем особенным, кроме вытекшего, кровавого глаза не примечательному, суждено было вополотиться в реальность самым неожиданным и трагическим образом.
Семь лет спустя после написания портрета, в 1938-м году, Браунер сидел в компании достаточно хорошо знакомых ему людей в одном из парижских кафе. Вот то, что случилось, переданное словами очевидца, тоже сюрреалиста, Пьера Мобиля.
«Внезапная необъяснимая вспышка неприязни произошла между людьми, знакомыми очень давно и находившимися в совершенно устойчивых отношениях. Однако что-то неожиданно разрушило равновесие и вдруг возникла странная ссора — ни о чём. Ни в тот момент, ни позднее никто так и не смог понять её причины. Всё произошло внезапно и почти мгновенно. Одного из товарищей, Д., вдруг охватил приступ гнева к одному из старых приятелей. Обеспокоенные друзья поторопились вмешаться и разняли ссорящихся… Виктор Браунер в этот момент сдерживал того, на которого только что напали. И вот Д., находящийся в совершенном исступлении, каким-то образом всё-таки сумел вырывать руку, схватил первое попавшееся, стакан, изо всех сил швырнул его…, но промахнулся. Браунер падает на пол, лицо его залито кровью и посередине висит вырванный глаз…
Впоследствии портрет стал знаменит. Поскольку сюрреализм круто замешан на подсознательном, необъяснимом, и интуитивном, эту картину, столь наглядно продемонстрировавшую силу предопределения, конечно же, подняли как знамя.
Как изменилось творчество Браунера после потери глаза? Ну, вполне ожидаемо, оно приобрело более мрачный оттенок. От сюрреализма художник начинает уходить в сторону мистики и эзотерики. То есть, мистика, которая и так присутствовала в его жизни, теперь начинает всё больше пропитывать его картины. Причём мистика самая угрюмая и тяжёлая. Плюс к тому он обращается в качестве источника вдохновения к творчеству аборигенов Америки, Северной и Южной.
Вторую Мировую Браунер встретил во Франции, и отказался куда-либо уезжать, даже когда оккупация стала неизбежной. Ему это грозило как минимум невозможностью работать, поскольку сюрреализм, да и прочие авангардные течения, причислялись нацистами к дегенеративному искусству и были под запретом.
Он прошёл «фильтрацию», чудом избежал смерти, уехал в Пиренеи, затем в Марсель и далее на восток. Начиная с 1940 года жил на юге Франции (при правительстве Виши) под особым надзором и без права выезда. Одновременно он поддерживал связь с сюрреалистами, находящимися на подпольном положении в Марселе.
Писал картины, и еще умудрялся создавать объемные арт-объекты.
Он оставался таким же неуживчивым и независимым. После войны, вернувшись в Париж, вскоре разругался в пух и прах с великим Андре Бретоном, из группы сюрреалистов его исключили (точнее, случился раскол и он создал собственную фракцию), и примирение случилось лишь в 1959 году, а в 1966-м оба эти деятеля — Бретон и Браунер, ушли из жизни. Браунер в конце жизни тяжело болел.
Творчество его в послевоенный период было разнообразно. Но таких пророческих творений, как упомянутый автопортрет, больше не было.
Зато были необыкновенно радикальные «повороты стиля» - как я уже сказал, этим-то он меня и привлёк.
Смотрите. Первая галерея — это работы Браунера в русле сюрреалистического течения. Они не просто сюрреалистичны, они прямо-таки очень напоминают работы других «классиков жанра», создаётся впечатление, что мэтры творили, сидя на соседних стульях.
Вторая — это уже его собственное плавание по волнам мистики. При всем пугающе-гнетущем содержании, манера характеризуются некоторой мягкостью. Это уже не ядовитый авангард, а такие мистические грёзы, страшные сказки. Формы округлы, контуры часто размыты. Нарочитая пространственность уходит из картин, они теряют глубину линейной перспективы, зато приобретают глубину и воздушность фона. Если работы первого цикла можно уподобить препараторской комнате, то здесь уже открытое пространство. И всем этим тварям в нём удобно и комфортно существуется.
И третья — снова резкий поворот — пространство уходит совсем. Фигуры существуют в двухмерном мире, на плоскости. Появляется богатый орнамент, линейный ритм, всё подчинено взаимодействию контуров и силуэтов.
Так, возвращаясь к вопросу, зачем же и про что его работы? Позволю себе ещё одну цитату, не в качестве окончательного суждения, а в качестве материала к размышлению:
Фантастический животный мир в течение всей жизни равно привлекал Виктора Браунера. Даже и в ранний период творчества, рисуя множественные образы людей или монстров, под ними он имел в виду неких толстых человекоподобных животных. Глядя на картины Браунера, зритель неминуемо должен видеть самого себя изнутри.
Вот так, друзья! Он рисовал нас, быть может, такими, какими мы очень боимся или не хотим выглядеть. И, глядя в лицо своим страхам, быть может, мы получим дополнительный шанс избавиться от них?
Эпитафией на могиле Виктора Браунера стала скупая фраза из его блокнота:
«Живопись — это жизнь, настоящая жизнь, моя жизнь»
Буду признателен за комментарии и подписки.