Честно говоря, даже и не знаю: как мне относится к этому сочинению правнучки легендарного армянского художника Мартироса Сарьяна. Ибо все похвалы в адрес дебютного романа Мариам Петросян вынудили меня все же достать несколько купюр и купить эту книгу. Далее начались приключения ленивого читателя в моем лице. Меня долго-долго пугал объем сего текста – почти тысяча страниц. К этому прибавилась информация о том, что книгу Мариам сочиняла в течение почти тридцати лет. И если бы я сначала уточнил место действия книги, то вряд ли бы решился открыть ее. Даже несмотря на потраченные средства. «Дом в котором…» благополучно совершил путешествие вместе со мною в санаторий, где спокойно провел две недели на прикроватной тумбочке, так и не будучи открытым для чтения.
И вот собрав все свое мужество и нравственные силы в кулак, я открыл книгу…Дальше начались мучения уже не ленивого, а добросовестного читателя. Еще со студенческой скамьи на театроведческом факультете наши педагоги нас учили: если
тебе не нравится спектакль, то не вздумай уходить в антракте, потому что во втором действии вдруг может произойти нечто, что в корне изменить твое отношение к происходящему на сцене.
Я честно пытался внимательно читать историю (абсолютно вымышленную) про обитателей дома-интерната для детей-инвалидов. И чем больше я погружался в описания происходящего в том самом «Доме», тем более во мне росло чувство протеста. Именно потому что Мариам Петросян взялась сочинять книгу о тех, кого она, судя по всему, не знает, или не хочет знать. Я вовсе не утверждаю, что она никогда не посещала подобные учреждения. Просто-напросто в нашей литературе уже есть автор, который успел гораздо раньше, чем Петросян («Дом, в котором..» был впервые опубликован в 2009 году) поведать миру и читателям о том невероятно страшном и замкнутом мире тех, кто вынужден жить и существовать в таких домах. Имя этого автора - Гальего Рубен Давид Гонсалес. Именно его повести «Белое на черном» и «Я сижу на берегу» и рисуют нам РЕАЛЬНУЮ картину мытарств тех людей, которые обречены в силу собственной инвалидности жить совсем по иным законам, чем те, которые находятся за стенами подобных «домов».
Собственно, на этом рецензию на книгу Мариам Петросян можно было бы и закончить, но, наверное, читателя этих заметок мучает любопытство на тему: а дочитал ли их автор данное сочинение до конца? Правильнее было бы ответить: домучил до финала свое сознание чередой безумных и бессмысленных картинок из «Дома, в котором…». Показателен лишь один штрих для этого многословного сочинения: у его героев нет имени и фамилий, а только клички. А для того, чтобы сей текст походил на современный, автор передает право повествования от одного персонажа к другому. Попутно насыщая текст различными вставками и новеллами полумистического и полуфантастического характера. В результате читатель может окончательно запутаться в том, кто кому друг или враг, и у кого какой недуг. Но чем дальше, тем все более такие подробности имеют меньшее значение. На первый план выходит поистинне безлимитный авторский поток сознания. Как при разговоре по мобильному телефону: вроде надо заканчивать, а никак не хочется.
В некотором смысле Мариам Петросян сама наивно проговаривается, когда вставляет в текст следующий обмен фразами двух героев (неважно каких):
«– Понятно. И мои теории будешь рассказывать?
- Попробую.
- Ты не сумеешь как надо. Я уверен. Все переиначишь на свой лад. Все писуны так делают. Ни словечка, как было, все, как им померещилось».
Вот и складывается впечатление, что автору все «померещилось». Причина мне неведома. Все-таки профессии художника и писателя предполагают разное вИдение окружающего мира.
Впрочем, художница сама по себе несколькими десятками страниц позже объяснила причину собственного многословия и отсутствия смысла в том, что она написала. Еще один персонаж, размышляя о смысле предотъездных из дома-интерната сборов выдает на гора убойную по точности цитату: «Наверное, это такие игры ума. Отвлекающие маневры. Мучаешься, пыхтишь, пересчитываешь свое добро и незаметно забываешь, с чего, собственно, начал паковаться. Зато вспоминаешь много всего другого, потому что любой предмет – это времена, события и люди, спресованные в твердую форму и подлежащие размещению среди прочих, себе подобных».
Читать или не читать сию книгу – решать вам. Только мне почему-то кажется, что лучше потрать такое громадное количество времени на то, чтобы перечитать что-нибудь из классики. Например, «Анну Каренину». Особенно с учетом того факта, что в Петербурге уже начались съемки, новой «современной» версии великого роман Льва Николаевича.
Сергей Ильченко
#обзор книги #рецензия на книгу #петросян мириам