Начался Великий пост, и в первое его воскресенье массовский народ по предложению Максима Петровича отправился в церковь. Это была давняя традиция, установленная им самим много лет назад, через которую прошли уже пара-тройка поколений массовцев.
В левом крыле расположенного в центре города Андреевского храма, находилась большая толпа исповедников. Среди них, ближе к краю, обращенному к центру храма, стояли Максим Петрович, Сабадаш Саша, Полатина Люда, Спанчев Борис и, что всех сильно удивило, Найчоров Марат. Не было Митькина Вовчика и Иваныча. Про Иваныча Максим Петрович поведал, что он приболел. А вот Вовчик отсутствовал по принципиальным причинам.
Он вообще долгое время относил себя, как сам и говорил об этом, к «ведическим русам». В военно-спортивном движении «Русичи», которое он посещал уже три года, пытались возродить так называемые «национальные» корни: русские боевые искусства, русскую одежду, обряды, традиции и т.п. Религиозная основа не выходила на первый план, но подспудно все же существовала. Так, например, «русичи» старались приурочить полевые сборы на июньские дни солнцеворота, связанные с праздником Ивана Купалы. Разумеется, без прыганья через костер и пускания венков по воду не обходилось. И вообще, славянские боги – Перун, Святовит, Велес, Хорс, Даждьбог… - находились явно в привилегированном положении по сравнению, скажем, с христианскими святыми. Рубахи «русичей» были расшиты их «солярными» знаками, а также древнеславянскими рунами.
Правда, этот год для Вовчика оказался неким кризисом. Во-первых, явно пошатнувшееся здоровье уже не позволяло ему участвовать в разного рода спортивных программах. Во-вторых, обозначился некий, как характеризовал его сам Вовчик, «философский кризис». Его все больше захватывал и привлекал образ Иисуса Христа – чем, он бы и сам толком не смог объяснить. Какой-то парадоксальной «мужественной жертвенностью», что так импонировала Вовчику. Трудно соединимое, казалось бы, сочетание мужества и смирения, энергичности и покорности, женской деликатной нежности и непреодолимой мужественной силы приводило в трепет душу Вовчика, заставляло ее, когда он читал Евангелие, трепетать сладковато-щемящим чувством.
Но вслед за этим приходило сознание мучительного раздвоения. Иисус Христос был, как известно, по национальности еврей, а евреев Вовчик не переносил на дух. Русские – вот главная нация на земле!.. Евреи – это исконные враги русских и всего русского!..
Еврейство и русскость – это несоединимо!.. Справиться с этим противоречием пока никак не удавалось. И это при том, что самого Вовчика русским можно было назвать только отчасти. Его предки по национальности действительно были таджиками, так что Спанч не просто так изгалялся над Вовчиком, дав ему соответствующую кличку. Еще его прадед носил фамилию «Миткиев», но по мере проживания в России и фамилия эта постепенно «русела», приобретя форму сначала «Митькиев», и наконец, став вполне русской и даже подчеркнуто русской – «Митькин». Но Вовчик и слушать не желал ни о каких своих «национальных корнях», он был русским, настолько русским, что его «русскость» уходила глубже христианства – в языческую ведическую древность.
Кроме еврейства как такового, было и еще одно препятствие на пути Вовчика к вере – Церковь. Иисус Христос – это да!.. Но вот церковь!?.. Все эти, по его мнению, «толстопузые попы в золоченых рясах», вся эта их роскошная важность при раболепии массы – христианского «быдла»… Нет, это все невозможно вынести!.. Разве все эти обряды, типа исповеди и причащения – не приемы для тонкого одурачивания и манипулирования людьми, чтобы содержать их в покорности и сшибать потихоньку деньгу?..
Чем чаще Вовчик задавал себе эти вопросы, тем больше укреплялся в неприятии для себя всего православного церковного устройства. Языческая ведическая простота казались ему куда более честными, демократическими и в конечном счете истинными…. И это при том, что душа все равно тянулась к Христу!..
Год назад он все-таки был в церкви вместе с Иванычем и другими массовцами, но вид бойко торгующей лавки внутри храма ужасно неприятно на него подействовал. Он даже не смог заставить себя чуть постоять в очереди, чтобы приобрести понравившееся ему икону нерукотворного образа Иисуса Христа. А когда в начале службы в храм вошел толстый архиерей, которого на глазах у всей «публики» стали как какого-то небожителя «разоблачать», а потом «облачать» в блестящие одежды, Вовчик не выдержал и ушел. Все это показалось ему не просто насмешкой – кощунством для последователей Иисуса Христа, Который, как известно, Сам мыл ноги Своим ученикам…
Максим Петрович потом долго разговаривал с Вовчиком на эту тему: мол, вся эта пышность и важность – прообраз Царства Небесного, а архиерей в главные моменты богослужение символизирует Самого Иисуса Христа, только не униженного в земной жизни, а уже прославленного небесной славой…. Но эти объяснения мало удовлетворили Вовчика. Для него слишком разителен был этот «контраст», а церковная действительность, как он сказал тогда, слишком сильно «колет глаза»…
Тем временем в храме заканчивалась общая исповедь. Молодой священник с пучочком волос, собранных на затылке, после называния очередной порции грехов, поднимал глаза на исповедников, как бы спрашивая мысленно: «Ну что – грешили?» При этом чуть подергивал головой вверх, из-за чего тесемка, собравшая сзади волосы, все более съезжала назад. Черные его волосы при этом все сильнее освобождались и расширялись перед распускающейся тесемкой, придавая голове все более женские очертания.
С каждой минутой стояния Полатина Люда чувствовала себя все хуже и хуже. Ощущения задеревенелости тела и контрастной ватности подгибающихся ног усугубляли и без того не очень хорошее самочувствие. Они с Маратом переминались с ноги на ногу во второй линии массовцев – за стоящей впереди Сашей, Борисом и Максимом Петровичем. Высокая голова Саши с наброшенной на волосы косынкой как-то неприятно для глаз маячила впереди, заслоняя обзор и хоть какую-то возможность следить за службой.
Люда хотела еще вчера составить письменную исповедь, Но, поругавшись с отцом, отложила на утро, утром же слегка проспала, наспех прочитала «Отче наш» и уже в этом смурном и раздерганном настроении побежала на остановку. Она причащалась год назад здесь же «по всем правилам», даже прочитав «Последование ко святому причащению», думала, что и на этот год все будет также гладко, но на этот раз все как-то не заладилось.
К вере Люда относилась своеобразно – можно сказать, покровительственно, как, впрочем, ко всему, чем она занималась в жизни. Пройдя у Максима Петровича весь курс сначала «духовных часов» в начальной школе, затем многие религиозные темы на его уроках истории, а в последние годы и на уроках МХК у Василия Ивановича, она без всяких сомнений и какого-либо личного отношения признавала религию важной составляющей общественной жизни. Она сразу определила себе границы, за которые точно не выйдет («монашество - это не для меня!»), но в принятых рамках старалась выглядеть «правильной девочкой». Эти добровольно принятые правила заключались в обязательном ежегодном причащении, приходе в храм на Рождество и Пасху и «забеганиях» в церковь по мере необходимости (если кто-то из близких болеет, к примеру), чтобы поставить там свечку.
Она думала, что благодаря этому в глазах Бога выглядит «хорошей девочкой», а все остальные формы религиозной жизни – те, которые превышали ее «рамки» и правила - Люда считала уже «религиозным фанатизмом». На эту тему она, кстати, пару раз беседовала с Куркиной Аней, пытаясь в большей степени повернуть ее к «светскому» образу жизни.
Однако сейчас, когда она стояла на общей исповеди, что-то явно не заладилось. Сначала, краем уха услышав при перечислении грехов о «нечистых возжжениях, скверных мечтаниях и блудных возбешениях», ей вдруг ярко пришли на ум ее последние заигрывания с Валеркой, братом Саши Сабадаш…, как она буквально пластала его тельце, прижимая к себе, испытывая при этом те самые настоящие «нечистые возжжения». Однако ей и в голову не приходило, что об этом можно и самое главное – нужно исповедоваться и каяться на исповеди. Это было просто невозможно: не может такая хорошая и правильная девочка быть связана со всем этим. И чтобы об этом кто-то, тем более, священник узнал – это вообще невозможно. Люде даже не было стыдно. Просто этого не может быть никогда.
Но почему же ей так плохо?.. Люда уже опиралась одним боком на Марата, и тот, стоя рядом как стена, представлял для нее самую настоящую опору. Кульминация наступила, когда мимо них прошел дьякон с кадилом, который во время проскомидии обходил храм, клубя ладанным дымом на иконы и толпящихся прихожан. Она сначала не поняла, почему все поворачиваются на бок, а затем назад. (Дьякона положено встречать лицом к лицу.) А когда с помощью Марата все-таки развернулась, немолодой дьякон с каким-то строгим и даже суровым взглядом вдруг, сильно махнув кадилом, пахнул ей ладанным клубом прямо в лицо…
Люде уже и до этого было стесненно и трудно дышать, а тут она почувствовала как вслед за напрягшимися стенками легких воздух стал у нее в груди, что называется, «колом», и сознание поплыло куда-то далеко-далеко…. И следом – какое-то странное видение всплыло из детства. Ей было тогда лет десять. В деревне у бабушки, старая встретившаяся цыганка, почему-то выщемила ее из идущих вместе с нею девчонок…
- Гляди, красавица!.. Вижу твое будущее!.. Вижу, как на ладони… Смотри мне в глаза – ай, ай, хорошо смотри!.. Глубоко смотри!.. Передам тебе силу!.. Ай, глаза наши, цыганские!.. Ай, сила на силу!.. Дух на дух!.. Ай, смотри, не моргай!.. Будешь сильной, будешь твердой!.. Многие тебе подчинятся!.. Ай, вдыхай!.. Ай, вдыхай глубже!.. Сильной властью обладать будешь!.. Ай, не траться по мелочам, бери глубже!.. Ай, ай, ай…
Люда очнулась на руках у Марата на церковной лавочке, куда он ее вывел из толпы исповедников. Ей, показалось, что она какое-то время была в полной отключке, но на самом деле, она, ведомая Маратом, и до лавки дошла своим ходом.
- Проводи меня на улицу, - попросила она его необычным изменившимся голосом –неуверенным и слабым.
На церковном дворе ей, наконец, удалось продышаться и полностью прийти в себя. Холодный и влажный мартовский воздух, гонимый в разные стороны шальным ветром, как нельзя лучше вентилировал легкие, а пустота церковного двора со слежавшимися холмами подтаявшего снега после спертого храмового многолюдства явно радовала глаз.
Марат довел Люду до остановки и хотел уже, было, сесть с нею в маршрутку, но она неожиданно отстранила его и сказала, уже взявшись за дверцу газели:
- Спасибо, Маратик, я и сама доеду…. А ты иди обратно. Тебе там сейчас нужнее…
Дверь со скрежетом захлопнулась, и Марату бросилась в глаза грубо и глубоко выцарапанная на ее желтой поверхности, потом тщательно закрашенная, но все-таки проступающая надпись: «Пошел на х…»
Он, стоя один на остановке, какое-то время трясся от нервического беззвучного хохота. Когда весь необходимый для дыхания воздух выходил из него толчками, он резко и с каким-то рыдающим звуком вновь набирал его обратно. Затем опять шла долгая серия мелких толчков и вновь рыдающее засасывание. Со стороны это выглядело, конечно, некоторым сумасшествием. Поймав на себе недоуменный взгляд подошедшей на остановку женщины, Марат, наконец, овладев собой и придушив хохот, задумчиво направился обратно к храму.
Он и сам с трудом мог дать себе отчет, зачем вообще пошел со всеми массовцами в храм. Да, года три назад он ходил вместе с ними и даже причащался, но после того, как под влиянием дяди позиционировал себя мусульманином, не был ни разу. Но сейчас…. Тоска, все усиливающаяся и постоянно напоминающая о себе тоска – вот настоящая причина. В последнее время дядя еще более настойчиво «обучал» Марата, причем, это уже было не просто обучение мусульманской обрядности, но также – это был, как сказал дядя, «главный этап» - изучение устройства самодельных взрывных устройств и последовательности их сборки. Он мотивировал это тем, что «воин Аллаха» должен знать все средства борьбы с неверными. И когда Марат добросовестно, как и все что он делал, погружался в эти тонкости, то испытывал непонятное злобное удовлетворение. Но когда выходил наружу из дома и приходил в школу, наступало мучительно ощущаемое им раздвоение и сопутствующая ему непреходящая и даже постоянно усиливавшаяся тоска. Порой ему трудно было даже дать себе отчет, где же он настоящий – в школе или дома…
Марат тем временем вновь подошел к воротам, ведущим во внутренний двор Андреевского храма. Справа от входа на низенькой приступке сидела здоровенная и хорошо упитанная нищенка – тетка лет пятидесяти, закутанная с ног до головы в какую-то безразмерную серую шаль. Вообще-то с самого утра здесь было много нищих, но они, прекрасно зная примерно продолжительность службы, куда-то рассосались, собираясь вернуться теперь уже к ее концу.
- Подай, касатик, на пропитание… Христос с тобой!..
Марат, думая о чем-то своем и не глядя на нищенку, машинально сунул руку в карман, нащупал там что-то и протянул тетке. И, не останавливаясь, прошел сквозь ворота.
На его беду его подаянием оказалась всего десятикопеечная монета. Видимо, ее номинал явно не удовлетворил нищенку. Каким-то постепенно холодеющим затылком Марат услышал сначала звон брошенной монетки, а затем как заряд, выпущенный ему в спину:
- Куда прешь, нехристь!.. Даже лба не перекрестит!.. Ишь, окаянный!.. Я давно уже смотрю!.. Раз – вошел, антихрист!.. Два – как к себе домой!.. Креста не положит… Антихрист окаянный!..
Причем, тетка каждую последующую фразу выкрикивала со все большей громкостью, явно рассчитывая на привлечение постороннего внимания.
Марат, действительно заходил и во двор, и в сам храм без крестного знамения. Он не мог позволить себе такого лицемерия. Но сейчас крики нищенки как некие пули больно пробивали его сзади, действительно, словно разрывая на куски «мякоть» его души. Особенно больно почему-то там разорвался этот «антихрист!»
Марат остановился и сначала просто повернул голову в сторону, как бы прислушиваясь к крикам нищенки. Та видела его в спину, глядя сквозь решетку забора. Остановка его движения как-то разом ее успокоила. Она, подхватив кружку с подаяниями, завозилась на месте, что-то бормоча себе под нос, уже без прежнего пыла и возбуждения.
Марат развернулся и пошел на выход. Когда он показался в воротах, нищенка, взвизгнув и подхватив свою приступку, с неожиданной для своего возраста и габаритов прытью бросилась вдоль забора, что-то завывая и не решаясь оглянуться назад. Она, видимо, решила, что «антихрист» надумал в полном соответствии со своей сутью расправиться с нею.
Марата опять несколько раз толкнуло изнутри. Только это уже был не тот прежний нервический смех, а самое настоящее сдавленное рыдание, которое рвалось наружу. Марат даже несколько раз качнулся взад и вперед, невероятным усилием воли пытаясь превозмочь себя и сдержаться. Наконец, это ему удалось. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, он вновь направился на остановку, откуда только недавно проводил Люду.
(продолжение следует... здесь)
начало романа - здесь