«Творящий Брахма все время спит, но время от времени просыпается, творит мир и снова засыпает; пока он спит, мир портится, тогда Брахма опять просыпается, видит это безобразие, творит мир заново и засыпает до следующей реконструкции».
Л. Н. Гумилев
Далеко, почти на окраине нашей благословенной земли жили в старые времена влюбленные Аджай и Шрейя. Аджай был кожевником, Шрейя прачкой. Оба относились к варне неприкасаемых. В свободное от горьких трудов время юноша приходил к хижине Шрейи и пел ей песни про рассвет в долине Ши, который никогда не видел. Он никогда не говорил ей, что не видел этого рассвета и выдумал долину Ши, где нет деления на варны, где собственный труд может привести тебя на вершину. Хорошее место придумал Аджай, но нет такого на нашей земле, ибо карма не даст неприкасаемому стать брахманом или воином. В один прекрасный день они поженились и Аджай рассказывал истории вечерами в глиняном домике, единственном прибежище их маленькой счастливой семьи. Так и жили из года в год мечтатель Аджай и красавица Шрейя, пока не случилось страшное.
— Шрейя, радость моя, ты выглядишь бледной, что с тобой? Не молчи, Шрейя!
— Любимый, ты уже дома? Прости, я не приготовила ничего. Даже рисовых лепешек. Я не могу встать. Любимый, я умираю.
Что может для мужчины быть дороже любимой? Правильно, ничего. Даже небо и Вишна блекнут перед глазами той, что дарит сердцу радость. Но помни, мой друг, лишь та женщина, что ответила взаимностью, достойна преданности. О, Аджай знал это, как знал сияние звезд и тихое пение Ганга.
Нарушив все запреты ворвался Аджай в квартал брахманов, он искал жреца, способного исцелить любимую. Он ворвался в дом самого сильного из жрецов и вскричал:
— О, великий брахман, прости, что осквернил собою твой дом, но моя любимая, мой смысл жизни, моя Шрейя, умирает. Спаси ее, ведь только ты владеешь даром целительства.
Великий брахман Рива взглянул на Аджая, словно увидел мерзкую гусеницу. Ничего не ответив, приказал воинам вышвырнуть прочь ублюдка. Потом, восседая на подушках в окружении слуг, вкушая сладчайшие фрукты, недоступные беднякам, Рива пытался побороть злость. Он прочитал уже сотни мантр, но не мог обрести душевного спокойствия. Наконец, щелчком пальцев подозвал преданного воина и произнес:
— Ступай в квартал неприкасаемых и уничтожь эту семью. Ты должен быть настолько жестоким, чтобы ни одна мразь из неприкасаемых не смела беспокоить покой великих брахманов.
Аджай торопился, как мог. Он надеялся собрать за городом женьшень, способный продлить жизнь любимой, а, возможно, исцелить. "Только дождись, дождись меня" шептал он. Но законы кармы неумолимы. Лучший воин брахмана Ривы уже разрушал хижину влюбленных. Шрейя рыдала, когда он рвал занавески, но не могла встать с лежанки. Шрейя перестала рыдать, когда он насиловал ее, она молчала, когда он отрезал ей веки, чтобы заставить смотреть. Смотреть, как он убивает ее родителей. Соседи справились бы с лучшим воином брахмана шутя, но они боялись. Боялись нарушить законы варны. Ведь тогда после перерождения их ждет иное, более худшее существование. Они отводили глаза, когда лучший воин прибивал гвоздями Шрейю к одинокому дереву. Они разошлись по своим делам, когда воин скрылся за перекрестком. Они молчали, когда прибежавший Аджай поседел в один миг. Разбитыми губами прошептала Шрейя "Я буду любить тебя вечно" и испустила дух. Девять дней и ночей длился плач Аджая.
На десятый день Аджай поклялся уничтожить этот мир страданий, бессмысленный и беспощадный. Ему стало плевать на все, кроме своей цели. Но, сперва он должен сделать самую малость. Ему предстоит уничтожить тех, кто уничтожил его жизнь.
Он пришел к лучшему воину брахмана и воскликнул:
— Ты, сын ослицы, которой пользовалось все стадо! Выходи, если ты не трус и сразись со мной на бамбуковых палках.
Воин лишь поморщился. У него была супруга, дети, а по вечерам чай с каркаде и тихое семейное счастье.
— Выходи, подлый пес! Если ты не выйдешь, я сделаю с твоей женой то, что ты сделал с моей!
Великому воину пришлось выйти, ибо он очень любил жену и детей. А еще больше он любил каркаде. Он легко побил Аджая палкой и засмеялся:
— Грязный щенок, на кого ты попытался поднять руку! Или мало тебе того, что я сделал с твоей семьей?
— Ах ты подлый шакал, гордишься победой над беззащитной больной женщиной и стариками?! Если бы мы сражались на мечах, я бы тебя убил!
Воин лишь рассмеялся:
— Ну если ты так просишь, я снизойду до тебя и убью в честном бою.
Он дал Аджаю меч и начался бой. Это был самый страшный бой за всю историю княжества. Наконец, на горячий песок полуденного города пролилась кровь. Это была кровь самого великого воина.
— Запомни, шакал, — произнес Аджай, — жажда жизни всегда одолеет самоуверенность. Ты был уверен в себе, а я хотел жить. Ну, а теперь, я сделаю с твоей женой то, что ты сделал с моей.
— Но, — слабо произнес умирающий, — Ты же обещал.
— Я обещал, что убью ее, если ты не выйдешь, но я не говорил о том, что если ты выйдешь, твою семью ждет пощада. Я всегда держу слово.
Нет смысла говорить о том, сколько крови пролилось в тот день. Нет смысла вспоминать слова, которыми проклинали Аджая слуги брахмана, оттирая с мраморного пола роскошного дворца кровь. Но, проклятья слуг были Аджаю уже ни к чему. Покинув город, он встретил странного человека в пышных одеждах. На лице его написан ужас и отвращение к миру. Он подошел, чтобы утешить странника.
— Что гнетет тебя, друг мой?
— Я наследный принц соседнего княжества. И отец, желая, чтобы я избежал грязи, прятал от меня этот мир. Но, увидев жизнь, я был поражен. Сколько боли доставляет людям существование!
Аджай про себя усмехнулся. Если б этот принц знал, сколько действительно боли ждет всех живущих, он бы поседел. Взглянул Аджай на небо и ответил
— В муках рождается человек, он страдает увядая, страдает в болезнях, умирает в страданиях и печали. Стенания, боль, уныние, отчаяние — тяжки. Союз с немилым страдание, страдание — разлука с милым, и всякая неудовлетворенная жажда сугубо мучительна. И все пять совокупностей, возникших из привязанностей — мучительны. Вот, брат мой, главная истина.
— Но, зачем тогда приходим мы в этот мир, если ничего кроме страданий, нас не ждет?
Хороший вопрос. Очень хороший. Но как рассказать странному человеку о том, что там на небе богам надо растолкать Брахму и тогда наша жизнь станет лучше? Нет, Аджай не будет тем, кто лишит смысла существование хорошего человека.
— Ты не правильно задаешь вопрос. Нужно спросить, в чем зачаток страданий. Истинно! — тот зачаток страдания лежит в жажде, обрекающей на возрождение, в этой ненасытной жажде, что влечет человека то к тому, то к другому, связана с людскими усладами, в вожделении страстей, в вожделении будущей жизни, в вожделении продления настоящей.
Принц на секунду задумался:
— Мудрец, скажи тогда, как пресечь страдания, если причина в желаниях?
Аджай усмехнулся, услышав в отношении себя слово "мудрец". Уж он-то, низший из неприкасаемых, научит, так научит, что ого-го. Мир пойдет другим путем от его наставлений:
— Слушай, брат, третью благородную истину. Пресечение страданий есть уничтожение жажды, победа до конца над страстями, исцеление, освобождение, бесстрастность. До четвертой истины тебе придется дойти самому. Желательно с утра.
— Как говоришь? Сутра? Это называется сутра?
— Да, с утра. А мне, извини, надо искать ночлег. Если что, меня зовут Аджай. А как тебя, странствующий принц?
— Сиддхартха Гуатама. Вы, наверняка, обо мне слышали. Я из соседнего княжества.
— Как?! — Аджай никогда не запоминал длинных имен. В его городе даже брахмана звали коротко. Рива. Он вздохнул и дал совет, — Возьми себе более понятное имя. Например, ты же пробудился? Тогда стань Буддой. И фамилию поменяй, чтоб на престол не вернули.
Молодой человек заморгал:
— Хорошо, учитель, буду Буддой. А фамилию какую взять?
— Ну, например, Шакъямуни. Чем не фамилия для гуру?
Много лет спустя, когда Аджай научился всем медитациям Тибета, до него дошли слухи, что Гуатама создал еще одну истину, но ему было все равно. Подходил сто тридцатый год его жизни. Он уже научился сохранять дух и готовился оставить тело.
Каждое новое перерождение он забывал себя. Видимо, что-то он делал неправильно. Лишь неутоленная жажда давала ему путь, несла его то в горы Тибета, то далеко на Запад. Каждый раз он вспоминал себя, каждый раз искал новый выход. Постепенно он научился рождаться, не забывая себя, пробуждаться с единственным именем на губах. Шрейя. Он пробуждался от смерти, как люди пробуждаются ото сна. Он долго шел на запад и набрел на странных йогов.
— Эй, мудрец! Хочешь пику в глаз? — огромный бородатый йог, каким был сейчас и он, нагло ухмылялся.
— К чему мне твои угрозы, смертный, когда я увидел бездну?
Великан раскрутил копье и зарычал:
— А если тебе позволят испить меда истины, ты увидишь еще и вечность. Но, для этого надо пику в глаз.
Так Аджая стали звать Одином. Он неделю провисел на копье и ему единственному из смертных, дали вкусить меда истины. Долго он правил тем народом, что дал ему этот шанс. Много сотворил им богов. Уже на старости лет, потеряв все зубы, он создал свое самое идеальное творение. Девушку, похожую на ее жену.
— Да будет она названа Фрейя! — разумеется, хотел назвать ее Шрейей, но, отсутствие передних зубов, потерянных в Вальгалле, на очередной битве, дало о себе знать. В горечи махнул рукой Аджай на дикие нравы и ушел обратно в Тибет. Или нет? Кажется, он попал на другой континент. Там он учил племя краснокожих небесному счету и вместе они строили календарь из камней, но и это надоело Аджаю. Тем более, он терпеть не мог длинные имена. А у них даже богов звали заковыристо. Кецаль… кисаль… Вернулся Аджай на родину.
И вот, однажды, после тысяч перерождений, после долгих лет странствий, Аджай смог выйти в мир богов в своем теле. Три дня и три ночи искал он Брахму, но набредал то на дикарей, то на Аллаха, которого прославлял в стихах от скуки, когда создавал смесь ислама и буддизма с названием суфизм.
Наконец, на самой высокой горе нашел он дворец, слишком походивший на хоромы проклятого брахмана. В одной из бесчисленных комнат возлежал на ложе четырехрукий четырехликий бог. Все жизни, все бесчисленные перерождения прошли перед глазами Аджая и вскричал он:
— Брахма, проснись! Ты облажался!
Божество открыло все шестнадцать глаз и произнесло:
— А я и не сплю.
Снова все бесчисленные тысячи жизней пронеслись перед мысленным взором величайшего из неприкасаемых. Гнев его засиял над миром богов, но он лишь спокойно спросил:
— Тогда зачем? Зачем все это. Бесчисленные страдания, болезни, нищета, жестокость?
Брахма вздохом погасил огонь гнева:
— Просто, от скуки. Нравится мне. Да и вообще, что ты от меня хочешь?
Аджай произнес первое, что пришло ему в голову:
— Верни мне Шрейю. Из-за твоего поганого мира она ушла. Из-за твоих экспериментов с кастами, с нищей Индией. Верни мне ее.
Брахма усмехнулся:
— Сам верни. Ты же Один, всеведущий. Должен знать, где она. Ладно, сам скажу. Сейчас она в Нагасаки вечерами танцует джигу в кабаках. Марсельский капитан ей что-то хочет привезти, но он не успеет. Джентльмен во фраке уже накурился гашиша и собирается ее прирезать.
Аджай рванул к выходу, но Брахма его окликнул:
— Не торопись ты, у нее сейчас тело так себе. Татуированные знаки, следы проказы... не самый лучший вариант. Да и не помнит она Шрейю. Вот сейчас она умрет, изымешь душу и сделаем ей нормальное тело.
Аджай обхватил голову руками. Все, к чему он стремился, это Шрейя. Но зачем им снова лезть в этот мир, полный боли и зла? Зачем? Ведь ради Шрейи он надеялся изменить мир, пробудить Брахму. А что вышло? Он поднял глаза, полные отчаяния и хрипло спросил :
— Скажи мне, Брахма, сколько стоит моя жизнь?
— Твоя жизнь это драма, твоя душа уходит в высь. Но, пока Шрейя готовится к новому перерождению, ты можешь создать для нее долину Ши. Подтолкни мир к равноправию. Пару сотен лет пусть душа ее отдохнет, а там, как будешь готов, свистни.
— Нет, у меня есть план получше. Мы вместе с ней создадим новый мир.
***
Мама укладывала дочку спать.
— Мам, а почему мир по-прежнему такой несправедливый?
— Понимаешь, доченька. Мы не можем втащить всех людей в рай, просто не можем. Потому что они не хотят.