Дверь с лязгом захлопнулась, и Максим вдруг оказался почти в полной темноте, лишь один далёкий фонарь тускло сочился светом сквозь двойные решётки и давно не мытые стёкла небольшого окна. Призрачные стены еле заметно светились сквозь плотную мглу. Ночь давно уже вступила в свои права, она скрыла окрестности и отменила все дневные шумы. Где-то метрах в семистах, в уснувшей казарме, молча вытянулись ряды синих одеял, там привычно топали по доскам центрального прохода дневальные, и почти по-домашнему горела «вечная» лампа у входа.
Максим нащупал справа в темноте стену, а, продвинувшись ещё ближе к белесоватому окну, ощутил пальцами что-то громоздкое и железное. «Нары!» - подумалось ему, и в тот же момент пришло осознание того, что это грубое ложе находится сейчас в неестественном положении, а именно - поднято и пристёгнуто к стене неодолимо прочной железной цепью.
- Выводной! – голос арестованного курсанта прозвучал здесь незнакомо для него самого, хрипло и гулко. Ответом на призыв была лишь ещё более усугубившаяся тишина, она ударила в уши, лишь вдали, в темноте, за изгибами Малыковки, видимо, очнувшись от тревожного сна, пролаяла невидимая глазу собака, но почти сразу же и умолкла.
- Выводной! – во второй раз это слово прозвучало ещё более надсадно и грубо. – Эй, выводной!
Хмель у Максима ещё далеко не прошёл, поэтому холода в камере он почти не ощущал, хотя и был всего лишь в летнем хлопчатобумажном обмундировании. Октябрь лишь начался, и роты ещё не переоделись к зиме.
- Выводной! – в сознании окончательно утвердилось понимание того, что никто сюда не придёт, но на всякий случай курсант всё же пару раз стукнул кулаком в железную дверь.
Завыла другая собака, намного ближе к Волге. Резко замолкла, и потом снова – тишина.
Ощупывая пространство вокруг себя, Максим рассчитывал найти какое-нибудь сиденье, и оно быстро отыскалось: это был невысокий железный пенёк диаметром с десертную тарелку, торчавший прямо из пола камеры недалеко от двери. На него юноша сразу и опустился, окончательно оставив надежды на приход выводного, и позволив событиям идти своим чередом.
Настало время мыслей.
Из-за чего всё произошло? А просто, видимо, из-за того, что он не умеет сказать «нет». Позвал Кирюха отметить день рождения, прямо в канцелярии, а Максимка и рад! Кирка друг, ему нельзя отказать! Тьфу! Сиди теперь, Максим, на гауптвахте, в то время как твой ушлый приятель почивает в казарме, и видит, наверное, уже третий сон под синим одеялом.
Постепенно мысли куда-то улетали, а ощущения становились ватными…
Резкий толчок вырвал курсанта из начинавшегося уже сна. Лишь секунд через пять Максим сообразил, что он лежит на полу, незаметно задремав и свалившись с пенька. Остаться лежать? Эту идею арестованный сразу отмёл, настолько холодной и жёсткой была бетонная поверхность под ним.
Он снова сел на пенёк, и вновь отдался раздумьям. В его ещё полупьяном сознании мелькали образы: ухмылки Кирилла, уверенность двоих сержантов, опасливые взоры двух других ребят из взвода, напуганный дежурный по роте, бесстрастный проверяющий, что-то хищное во взгляде помощника дежурного по училищу. Когда настала злополучная минута, Кирилла с сержантами сразу и след простыл, а поймали лишь Максима да тех двоих. Особенно неприглядно всё вышло, на его взгляд, с ним самим: топал сапогами по тёмной казарме, а потом вышел на свет прямо к проверяющему.
Новый толчок. Он опять упал. Снова уселся, надеясь на этот раз не заснуть.
Когда проверяющий задал ему простой вопрос, почему он через целый час после отбоя всё ещё одет по форме номер четыре, Максимка ответил ему невероятно глупо: «Нет-т т-тапочек прик-кроватных!» Где это такое видано? Разве бывают «прикроватные» тапочки? Это, скорее всего, он сам у Кирилла – «прикроватный», вроде слуги – пайку из столовой принеси, сигарет купи, подворотничок дай… А Кирюхе хорошо – в канцелярии прижился, «удобный» он человек для взводников. Но радует, что никто не узнал, что они сидели в канцелярии.
Бум! Максим опять на полу. На этот раз задел и стену, и на форме, видимо, теперь след побелки. Да, впрочем, если отчислят, это уже неважно.
Снова полез на «трон». Часы у него есть, но на них он специально не смотрит, так проще. Не надо ему сейчас думать про время, лучше вообразить, что того вообще не существует, а есть лишь темнота, белёсое окно в клетку, пенёк да изредка отдалённый лай собак. Вольск, двадцатый век, Волга – лишь абстракция, уж не говоря обо всём остальном, включая казарму. Кирилл – миф. Синие одеяла – легенда. Выводных вообще не бывает, как, впрочем, еды, воды и туалета…
Бум! А вот пол всё же существует, причём довольно твёрдый! Подальше от него, на пенёк, на пенёк! Время исчезло, пространство сузилось до одной камеры, до одного лишь этого пенька. Ну а если бы его тоже не было? До посинения бы звал выводного? Сложно сказать, ведь Максим знает, кто в этот раз там дежурит. Это один сержант из шестой роты, на такого где сядешь, там и слезешь. Странно, что он не местный, обычно именно те такие бескомпромиссные. Поразительная порода, трудно поддающаяся определению. Выводной, наверное, кемарит в караулке, за две стены отсюда, и ему глубоко по барабану, кто там не может уснуть в какой-то там камере.
Те двое ребят тоже в камерах, но их не слыхать. Возможно, что у них там порядок с нарами. Пусть хоть им повезёт.
Максим опять чуть не свалился, но проснулся буквально «на лету», и сел поудобней, насколько это было возможно на таком сиденье. О стену не облокотиться, она далековато. Но при падении ты её порой задеваешь. Теперь, наверное, отчислят из училища… Может, оно и неплохо… Третий курс, уже дослуживать не надо, а сразу домой. Хотя о чём сейчас говорить? Дом тоже стал легендой, такой же, как и синие одеяла. Нет того дома, где он? Темнота да белёсое окно – вот его дом. И всё это кажется вечным…
…………………………………….
Утром, когда рассвело, измученного бессонной ночью Максима и двоих других курсантов освободили из камер и отвели в казарму, где с ними по очереди беседовали командиры. Их потом не отчислили, но нервы потрепали здорово. Но они даже словом не обмолвились о том, что в тот злополучный вечер собрались в канцелярии не втроём, а вшестером. Про саму канцелярию тоже разговора не было. «Мы пили втроём в сушилке!» - так писалось ими в объяснительных. «Отчислим!» - говорили им. «Отчисляйте!» - думали они. Выговора и других «радостей» они, естественно, не избежали.
…………………………………………..
И удивительно, что ни один из командиров так и не додумался посмотреть в календарь, и уточнить, чей же это день рождения был накануне…
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ И ОЦЕНИВАЙТЕ!