– 1987 год. Вы приезжаете в Москву и поступаете в Московское хореографическое училище и вашим педагогом становится Петр Антонович Пестов.
В одном из интервью вы сказали следующую фразу: я буду всю жизнь стоять перед вами коленопреклоненный. Почему была сказана эта фраза учителю?
– Вы знаете, мне кажется, что наверное самое важное для каждого человека любой профессии – найти свой ориентир. Это может быть педагог, это может быть какой-то кумир, к которому хочется тянуться.
Мне безумно повезло, все-таки 87-й год – это понятно, что идет вовсю перестройка, но мы тогда, в 87-м году, не представляли, что когда-нибудь развалится Советский Союз. И для тех лет, понимаете, так сложилось, что мне, ребенку с хорошими способностями, очень повезло.
Я попадал всегда в руки самых, самых, самых лучших мастеров, которые необходимы были вот именно этому материалу. И Петр Антонович был человек очень жесткий, он даже был, можно так сказать жестокий. Но балет по-настоящему не преподается по-другому.
Если мы будем вспоминать всех тех великих мастеров, которые служили во Франции, которые практически все были учениками русских педагогов белой эмиграции – вы обязательно в их мемуарах прочтете про жесткость, жестокость методов преподавания.
И отчасти это шло от французов. Потому что все-таки так или иначе русский балет создали французские эмигранты. Не надо забывать, что Мариус Петипа был французом по происхождению. Ни одного балета он не поставил во Франции, он не был признан даже как танцовщик там.
Его брат был звездой в Opera de Paris, вернее в Opera, потому что тогда не было этого здания. Но он сам танцевал только в Испании и в России, и потом здесь, в России, остался, получил русское подданство, был дважды женат на русских женщинах и у него было все очень хорошо здесь. Но систему он принес французскую. Потому что его папа тоже был артистом балета и балетмейстером, и он тоже был очень жестким человеком.
Петипа был блистательным царедворцем, как великий француз. Он умел общаться с власть предержащими. Но система в школе создана при нем, а перед ним все-таки в России служил Жюль Перро, величайший французский танцовщик и балетмейстер; Артур Сен-Леон, тоже и танцовщик, и скрипач, и балетмейстер.
Понимаете, эти люди, несмотря на то, что они создали в России, – были очень жесткими людьми. Эта жесткость осталась здесь, в стенах Академии Русского балета, она была и на протяжении всего советского периода.
Ваганова была женщиной непримиримой, очень жестокой, и все тоже отзываются о ней очень тяжело.
Вы знаете, очень интересно. Дело в том, что вот эти тенденции толерантности, демократического, так скажем, общества – они начинались в Советской России. И мы находим сейчас очень много выговоров в газетных статьях, которые делались Вагановой в начале ХХ века – в двадцатых годах, в начале тридцатых. Когда еще не шли репрессии.
Ей объявляли выговоры в министерствах – за то, что она кого-то там обозвала и так далее. Мало того, ее даже обвиняли – что очень интересно – в шовинизме. Видимо, она иногда очень грубо общалась, могла употребить какое-то слово, связанное с национальностью.
Это тоже очень интересно, потому что никогда об этом никто не пишет. Но внутри школы всегда были очень жесткие правила.
Головкина была строгая такая, что при моей к ней любви я понимаю, что если бы сейчас вошла Софья Николаевна – я бы встал и у меня бы точно была ледяная спина.
Вы знаете, очень интересно было. Бежар поставил в Парижской опере балет «Конкурс». Le concours. И там Клод Бесси, многолетняя директриса Школы парижской оперы и звезда Парижской оперы, сама играла саму себя, выходила на сцену. И мне все артисты рассказывали, что когда она приезжала на репетицию – они же все выросли при ней – то когда она появлялась на сцене, все вскакивали (а причем это рассказывали звезды Парижской оперы), они говорят – несмотря на то, что мы уже взрослые такие люди, по сей день при виде ее холод пронизывает все тело. Она была очень строгая дама.
У нее был муж Серж Головин, она была «русская жена», и мало того – она была выучена у всех русских, как и все остальные звезды Парижской оперы. И она была одной из учениц Сержа Лифаря, как вы понимаете.
Вот эта строгость Парижской оперы, которая была, – она вернулась во Францию из России. Они ее привезли в Россию и из России они ее вернули себе.
И Пестов, помимо его фантастических качеств как педагога, он был, конечно, удивительный человек, который приучил к порядку. Это самое важное, что он всегда говорил, причем он хорошо говорил на французском языке – как ребенок, который учился в Советском Союзе.