А теперь переходим к основной и заключительной части всего цикла - к теме языковых особенностей советских корейцев. Я недаром поставил ее в конец, так как языковой вопрос - это краеугольный камень, ключ к пониманию советских корейцев.
Российские (советские) корейцы получили в наследство диалект самой северной провинции Северной Кореи. К сожалению, далеко не самый красивый и не самый литературный диалект.
В целом же, в построении фраз и фонетически язык советских корейцев практически ничем не отличается от диалекта той же Южной Кореи, поэтому южный кореец и советский кореец, владеющий языком хотя бы на бытовом уровне, друга друга поймут. То есть, нельзя сказать, что это два абсолютно разных языка. Нет, это один и тот же язык с одним прародителем, только развивались оба направления по-разному.
А разница проявляется в лексике, в интонациях и окончаниях фраз. Для примера, речь советского корейца для ушей южного корейца будет звучать примерно так: "Я чумудан полОжил на тубарет, аккурат супротив лисопеда, надел спинжак и пошел спать". А теперь та же самая фраза, произнесенная южным корейцем, но услышанная советским корейцем: "Я кейс поставил на стульчик, прямо напротив байка, надел жакет и пошел спатеньки".
Изменения затронули оба диалекта и каждый по-своему. Со второй половины двадцатого века южнокорейский обрастал американизмами, а вот диалект советских корейцев не только обогатился за счет русского языка, но и, в силу вынужденной отдаленности от канонического варианта, оказался более терпим ко всевозможным коверканьям.
Например, моя тетя не очень хорошо владела корейским языком, а когда переходила на него, то почему-то начинала шепелявить больше обычного. Как-то на одном из ташкентских базаров она обратилась к пожилой продавщице-кореянке:
- Щигумча опскума? (Дословный перевод: "Щпината нетути?")
- Опскума! Опскума! - отвечала продавщица, что, как вы догадались, означало "Нетути! Нетути!".
И хотя некоторые слова моей тети искажались почти до неузнаваемости, советские корейцы прекрасно ее понимали, а вот южные корейцы впадали в неподдельный ступор.
При знакомстве с иностранным языком рано или поздно (а чаще всего - именно в первую очередь) возникает резонный вопрос о сленге и ненормативной лексике.
В корейском языке ненормативная лексика, конечно же, присутствует, как и в любом живом языке. Если кореец хочет выразить свое негодование одним емким словом, то он употребит слово, означающее женские гениталии. Если же речь идет о персоналии, которого хочется наградить самыми последними эпитетами, то кореец употребит аналог испанского hijo de puta. Причем, лексически и фонетически ругань южного и советского корейца на удивление будет звучать одинаково. И это в очередной раз наталкивает на мысль о том, что даже слова, имеющие отношение к деторождению, если они простые и односложные, теоретически могли служить морфемами праязыка, то есть, зародышами будущих языков.
Могут ли корейские матерные слова составить достойную конкуренцию русскому мату? Однозначно, нет! Мат русский и мат корейский выступают в совершенно разных весовых категориях. Недаром Фазиль Искандер в одном из рассказов упоминал о своем дядюшке, который, будучи абхазцем, в минуты гнева ругался только по-русски и по-турецки. Сдается мне, знай его дядюшка русский мат чуть лучше, он вообще отказался бы от турецкого аналога.
Кем бы ни был ругающийся - корейцем, узбеком, татарином, грузином или эстонцем - если он познал хотя бы азы русского мата и тот смысл, который в него вкладывается, то в момент апогея этот человек обязательно предпочтет русский аналог, даже если большая часть "монолога" звучала на его родном языке.
Впервые на подобный эффект мое внимание обратила сестра, и в дальнейшем я неоднократно убеждался в ее правоте. Можно ли объяснить подобный феномен? Видимо, в сочетании фонетики русского мата и его смысловой нагрузки заложено высвобождение колоссального количества энергии. Поэтому, каким бы забористым ни казался иноязычный мат - рядом с русским трехэтажным он всего лишь бенгальский огонь на фоне гриба от термоядерного взрыва.
Что же касается сленга советских корейцев, то его, в общем-то, нет. По сути, сленг это альтернативный язык со своим лексиконом, эдакий синтетический псевдо-иностранный язык, выдуманный в противовес основному. И развиться он может при отсутствии конкуренции со стороны других языков. Язык же российских и затем советских корейцев изначально напоролся на жесткое соседство с русским. Знание русского языка было залогом выживания и развития советских корейцев. Носители корейского языка (а это, разумеется, люди пожилые) понимали, что ассимиляция и, как следствие, полное обрусение корейцев - процесс неизбежный, поэтому больше были озабочены проблемой сохранения того, что еще уцелело, чем созданием сомнительного сленга. Ну а корейской молодежи, которая активно использовала русский язык, свой местечковый сленг не нужен был и подавно.
Неким подобием сленга можно назвать разве что народно-этимологические адаптации тех русских слов, которые корейский речевой аппарат произнести не в состоянии. Такие звуки, как "в", "ф", "ц", "ж", "ш" и "щ", а также некоторые сочетания букв, обычные для русского языка, в корейском отсутствуют как класс. Имя Константин для корейского речевого аппарата такое же непроизносимое, как Румпельштильцхен, Эйяфьядлайокудль или Акпантокпантураркожа для русского.
В корейском этимологическом пространстве давно сформировались такие перлы, которые вызывают ироничный смех даже у самих корейцев. Например, слово "ведро" в устах пожилых корейцев стало звучать "медре", "спички" - "пидике", "шапка" - "саке".
После телепремьеры фильма "Семнадцать мгновений весны" моя бабушка, папина мама, стала называть его "Семнатити обыкновени весны". Другая бабушка, мамина мама, владела русским гораздо лучше, но в некоторых ситуациях выдавала парадоксы без ярко выраженных лингвистических корней. Например, Владимира Высоцкого называла "Жигули" (я так понимаю, из-за роли Глеба Жеглова).
И таких примеров народной этимологии у любого народа предостаточно. Например, шампунь "Head & Shoulders", едва появившись на рынках Ташкента, стал именоваться продавцами-узбеками не иначе, как "холдер-шолдер".
Все ли советские корейцы владеют корейским языком?
Это зависит от того, когда ты родился, где проживал, с кем общался и как долго. Понятное дело, что чем к более старшему поколению относились твои бабушки, дедушки и родители, тем более патриархальной была семья и более трепетным было отношение к языку предков.
В местах компактного проживания корейцев (а это преимущественно корейские колхозы) корейский язык всегда использовался гораздо интенсивнее, чем в городе. Более того, в тамошних школах корейский язык был в числе обязательных дисциплин. И хотя в большинстве корейских семей родным языком для пожилых людей по-прежнему оставался корейский, в городах процесс обрусения шел намного быстрее: общаясь с внуками, бабушки и дедушки чаще переходили на русский. Сами они объясняли такой переход стремлением сохранить русскоязычный социум подрастающего поколения и нежеланием сбивать это самое поколение с намеченного курса. В понятие "намеченный курс" вкладывалось получение высшего образования и достижение небывалых высот. Для людей старшего поколения эти два события были равноценны.
Вообще, по языковому признаку всех советских корейцев совершенно четко можно разделить на три группы:
- те, для кого родным языком является корейский (а таких становится всё меньше).
- те, кто одинаково хорошо владеет обоими языками, но ведущим остается русский.
- те, кто окончательно перешел на русский и почти не владеет корейским.
Что касается владения другими языками, есть немало корейцев, владеющих узбекским языком на довольно приличном уровне. Например, моя тетя, о которой я упоминал, будучи русскоязычной, по роду работы вращалась преимущественно в узбекской среде и потому прекрасно владела как русским, так и узбекским. Причем, нередко бывало так, что сами носители узбекского языка вполне искренне признавали ее превосходство, особенно по части лексики.
С конца восьмидесятых годов, когда пошла мода на всё корейское, меня стали мучить угрызения совести. "Ну какой же я кореец, - думал я, - если не знаю языка своих предков?" Мне казалось, я упускаю что-то очень важное и нужное, без чего жизнь не может быть полноценной. Мне хотелось привести в соответствие внешность и нутро, форму и содержание.
Мою сестру посещали те же самые мысли, поэтому новость о том, что в городе открылись курсы, которые ведут носители языка, да еще из Южной Кореи, была воспринята нами с огромным энтузиазмом.
В актуальности проблемы мы убедились на первом же занятии: все группы были укомплектованы под завязку, а возраст слушателей варьировался от школьников до пенсионеров.
Нашими преподавателями оказались молодые люди, в недавнем прошлом - выпускники южнокорейских ВУЗов. Это были энтузиасты своего дела, романтики и даже идеалисты, которые оказались в Узбекистане, скорее, в поисках неизведанного и острых ощущений, чем с целью подзаработать.
Было забавно наблюдать, когда мы, как говорится, по старой памяти вкрапляли в свою речь словечки из лексикона советских корейцев, но при этом пытались говорить правильно. Это чем-то напоминало потуги Якина из фильма "Иван Васильевич меняет профессию": "Житие мое...". Но наш педагог очень вежливо и терпеливо нас поправляла, не опускаясь до насмешек.
Вообще, она довольно сносно владела русским, а сами занятия вела так увлеченно, что ей не приходилось прикладывать дополнительных усилий, чтобы привлечь внимание аудитории. От нее мы узнали много интересного из жизни в Корее. Выбор же своей профессии она объяснила тем, что в Южной Корее педагоги и наставники - это особая каста. Их статус настолько высок, что если кого-то из них подозревают в преступлении, то полиция не имеет права вламываться в аудиторию и проводить задержание во время занятия, а обязана дождаться его окончания.
Вопреки нашему представлению об общественном и семейном укладе в Южной Корее, преподавательница оказалась убежденной феминисткой. Она, конечно, не демонстрировала пренебрежительное отношение к представителям противоположного пола, не размахивала ножницами и не призывала гнобить мужчин так, чтобы у них земля под ногами горела, но если становилась свидетельницей ущемления женских прав, пусть и шуточного, на полном серьезе бросалась в атаку с шашкой наголо. По всему было видно, что привычка отстаивать женские права была приобретена задолго до приезда в Узбекистан и родилась не на пустом месте.
Справедливости ради стоит сказать, что ее взгляды на гендерно-правовое мироустройство и профессиональная деятельность между собой почти не пересекались, за исключением одного забавного случая.
Как-то раз она зачитала нам по-русски следующий эпизод:
- С меня хватит! - заявила жена после очередной ссоры с мужем. - Я еду к маме! Дайте мне денег на билет! (Диалог являлся переводом с корейского оригинала, поэтому жена обращалась к мужу на "вы").
Муж отдает деньги. Жена их пересчитывает.
- А на обратную дорогу?!
Дома мы должны были написать изложение, но уже на корейском языке. Я решил подойти к делу творчески и, как бы невзначай, пощекотать феминистскую тематику небольшой отсебятиной, вроде сигарет "Друг".
На следующем занятии во время проверки моей тетради наш педагог заметила, что к фразе "я еду к маме" была присовокуплена еще одна - "Радуйтесь!"
- Это лишнее! - сказала она и решительно зачеркнула красной ручкой "лишнее", как ей показалось, слово, после чего продолжила проверку.
Предложение "муж отдает деньги" в моей трактовке выглядело так: "муж поспешно отдает деньги". Этот второй словесный нарост, конечно же, тоже был обнаружен, расценен как опасная опухоль и безжалостно удален без каких-либо комментариев.
Мне было почти физически больно наблюдать за отсечением провокационных слов, и невысохшая красная паста, напоминающая свежий надрез, только усиливала сходство с хирургической операцией.
Но потом я рассудил так: пусть даже эти слова и не стали крупинками соли, щепоткой перца или гранулами глутамата натрия, но с другой стороны, свою задачу они выполнили и потому подлежали утилизации, как лавровые листья.
Папин смех, когда я поделился с ним пересказом этого эпизода тем же вечером, я трактую не иначе, как проявление мужской солидарности. (Думаю, в этом месте наш педагог сказала бы, что это никакая не солидарность, а обыкновенный мужской шовинизм).
В дальнейшем я уже не позволял себе подобных экспериментов, тем более что наша группа перешла на следующий уровень, а это означало смену педагога.
Новая наставница заметно уступала первому педагогу харизмой. Ну а позже мы стали замечать, что чуть ли не весь педагогический состав ослабил вожжи, стал позволять себе опоздания и даже отмену некоторых занятий.
Наш интерес понемногу стал затухать, и мы с сестрой забросили обучение. По большому счету, педсостав тут ни при чем. Думаю, нам с сестрой был важен не столько сам корейский язык, сколько факт того, что мы его изучали. Корейский мы в итоге так и не выучили, но в графе "попытка изучить язык предков" поставили пусть и не жирную, но всё же галочку.
Как говорят психологи, мы закрыли свой гештальт, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу. Мы не связывали свое будущее с родиной предков. В нашем с сестрой ближайшем окружении не было выходцев с Корейского полуострова. Если же нам случайно приходилось с ними сталкиваться по работе или в быту, это общение не всегда служило стимулом к изучению корейского языка.
Возвращаясь к основной теме, а также с учетом вышесказанного вполне закономерно напрашивается вопрос: влияет ли степень владения русским и корейским языками на менталитет советских корейцев? Оказывает ли влияние место проживания? И какой фактор сильнее - географический или лингвистический?
Для прошедших через депортацию советских корейцев и их потомков такое понятие, как "историческая родина" уже давно ассоциируется с производной второго и даже третьего порядка. Практически любой советский кореец подтвердит вам, что его предок из более или менее обозримого прошлого (а им, скорее всего, окажется прадедушка или прапрадедушка) не знал иной родины, кроме российского Дальнего Востока. В сознании советского корейца образ родины-прародительницы ассоциируется не с Корейским полуостровом, а именно с Приморским краем и прилегающими к нему территориями.
И хотя наши предки не были коренными жителями Приморья, за несколько десятилетий они заслужили право жить и трудиться на этой земле. Заслужили не торговлей, не распродажей ресурсов или пересдачей их в аренду или субаренду, не сугубо потребительским, а трепетным отношением, кропотливым трудом и, самое главное, уважением и любовью, которые может питать к своей кормилице истинный землепашец. Не побоюсь этого слова, но любовь корейцев к дальневосточной земле была взаимной.
Когда анонсировали государственную программу "Дальневосточный гектар", про советских корейцев не было сказано ни слова, хотя, на мой субъективный взгляд, у них есть не то чтобы первоочередное, но некое подобие преимущественного права.
Почему я так думаю?
Представьте, что ваша семья владеет многоквартирным домом, одну из квартир которого уже много лет снимает некий квартирант. Он исправно платит за аренду, следит за состоянием квартиры, при необходимости делает ремонт, отлично ладит с соседями. Словом, вам за него не стыдно, и ваше с ним сотрудничество приносит выгоду всем вовлеченным сторонам. За всё время аренды ваш постоялец сыграл свадьбу, встретил рождение первенца и проводил в последний путь своих родителей.
Но однажды кто-то из членов вашей семьи заподозрил квартиранта в сговоре с другим домовладельцем, вследствие чего вы вдруг выселяете этого жильца под предлогом предоставления ему нового жилья. Чтобы он не передумал, вы сами отвозите его к месту назначения, где вместо обещанного дома просто вырыт котлован. И пока ваш теперь уже бывший постоялец за свой счет достраивает новое жилье, ваша высвободившаяся квартира простаивает без дела. Конечно, временами в ней живут то семьи, то вахтовики, то командировочные и даже туристы, но на общем состоянии квартиры их проживание сказывается не лучшим образом. Большую же часть времени квартира пустует.
А что же ваш прежний квартирант?
С ним всё хорошо. На новом месте он успел построить дом, посадить дерево, вырастить детей и внуков. Но всё это время он бережно, как реликвию, хранил всё то, что напоминало ему о прежней жилье и, что немаловажно, не отказывался от общения с вами и членами вашей семьи.
Дабы положить конец полному разрушению дома, ваша семья, наконец, принимает решение о бесплатной (!) сдаче квартир на длительный срок.
В таком случае, не будет ли логичным при поиске нового жильца для вашей старой квартиры сначала опросить хотя бы детей или внуков своего бывшего квартиранта? Ведь это первое, что приходит в голову!
Что касается меня лично, то мне этот гектар ни к чему. Вряд ли я смогу распорядиться им по прямому назначению. Ни деловой, ни земледельческой хватки у меня нет. Но мне было бы достаточно осознавать, что у людей, принимающих судьбоносные решения, где-то в глубоко законспирированных анналах памяти сохранились сведения о тех ошибках, которые были допущены по отношению к целому народу. Просто ради приличия упомянуть одной фразой, едва заметной сноской, мелким шрифтом. Этого было бы больше, чем достаточно.
Советские корейцы по натуре не бунтари и не бузотеры, в них нет стремления на каждом углу заявлять о своих правах, о когда-то допущенной по отношению к ним несправедливости, писать жалобы в ЕСПЧ, нет воинственной готовности отстаивать национальные интересы и вообще привычки хвататься за оружие по малейшему поводу. Мы - оседлый народ, дважды прошедший через кочевую стадию (первый раз добровольно и второй - принудительно), но накрепко врастающий в землю в тех местах, куда нас забросит судьба. Мы везде немного чужие, но не по отдельности, а в совокупности, как народ. И поэтому в нас живет своеобразный комплекс "иноземного туземца".
Но это не мешает нам считать родиной ту землю, которая нас приняла и согрела, те дороги и тропинки, по которым мы привыкли ходить, на которых спотыкаемся и которые ведут в неизведанное. Ту землю, где мы находимся сейчас, где нам хорошо, где мы можем свободно и без боязни общаться на комфортном для себя языке. И не важно, насколько крупная община или диаспора нас объединяет.
Ну что ж, настало время подводить итоги.
Что же мы имеем?
У нас есть свой язык (точнее, диалект), на котором говорят все меньше и меньше, а подавляющее большинство предпочитает русский. Не исключено, что через какое-то время наш диалект станет рудиментом.
Выходит, мы - русские? Предположим. А как же сугубо азиатская внешность? По большому счету, мы - те, кем сами себя считаем, но было бы интересно узнать, кем нас воспринимают другие народы. Какими мы кажемся со стороны?
Однажды, а это было еще до моего переезда в Россию, заскочил я в небольшую пекарню, что была в двух шагах от дома. Видимо, я пришел слишком рано: небольшой столик, который перекрывал вход в помещение и использовался в качестве прилавка под лепешки, оказался пуст. В самом помещении было тихо, и я уже собрался уходить, как вдруг, словно из-под земли возник подросток лет тринадцати.
Надо сказать, что мои познания в узбекском языке более чем скромные, но даже их вполне хватало, чтобы на базаре узнать цену, понять сказанное в ответ числительное и поторговаться.
Однако, подросток появился так тихо и так неожиданно, что на какое-то мгновение я растерялся, отчего инстинктивно перешел на русский: "Эээ... Лепешки есть?" Отрок тотчас скрылся, и я услышал его диалог с кем-то из старших. Этот короткий диалог на узбекском смог бы понять даже норвежский турист. Как сказал генерал Трофимов из фильма "Офицеры", "нужно быть полным идиотом, чтобы не понять слово "такси". Вот что я услышал:
- Там пришли...
- Кто?
- Русский...
Меня как обухом по голове огрели! Это был первый случай в моей жизни, когда русским меня назвал кто-то другой, а не я сам. Мне всегда казалось, что узбеки воспринимают нас, советских корейцев, как малоизученный феномен, как некий обособленный этнос с пращуром, оккупировавшим ветку на антропологическом древе где-то между синантропом и хомо эректус.
Но всё оказалось гораздо проще, и слово, слетевшее с уст подростка, а значит, почти ребенка, приблизилось к истине на очень интимное расстояние.
О чем это говорит?
Скорее всего, о том, что советские корейцы настолько обрусели, что почти перестали считаться своими для других азиатов. Но это, опять-таки, только там, где нас знают. Стоит выйти из этого круга и попасть в места, не избалованные присутствием иноземцев, и мы, благодаря своей внешности, снова обыкновенные азиаты. До тех пор, пока не начнем говорить. За такое вот сочетание желтой азиатской внешности и выбеленного, русского нутра нас называют "бананами".
Насколько верно такое определение?
Действительно, в нас очень много русского. Мы думаем по-русски. Мы тоже умеем полагаться на авось. Эмоции, которые мы выражаем, когда заденем мизинцем ноги об косяк двери, выплескиваются крепкими русскими словечками.
О нашей русскости может свидетельствовать и то, о чем мне поведал старший брат, который не единожды ездил в Южную Корею на заработки: в попытках адаптироваться на новом месте (или наоборот - адаптировать новую реальность под себя) советские корейцы непроизвольно русифицируют некоторые корейские слова. Например, "чон" (купюра в тысячу вон) стал "чоник". Это говорит о том, что советские корейцы вкладывают в сугубо корейское окружение частицу русской души, делая его более близким, более понятным и родным.
Так значит, мы всё-таки русские?
"А как же обычаи?" - спросите вы.
А обычаи и культура достались нам в наследство от исторической родины - Кореи. На протяжении многих веков государственное устройство и семейные взаимоотношения в Корее регулировались конфуцианским каноном, в основе которого - неприхотливая и вполне прогнозируемая вертикаль, наделяющая властными полномочиями старшего мужчину в доме.
Причем, подобная иерархия в семейном укладе сохраняется и после миграции корейцев в другие страны.
Помню, еще до того, как мы с сестрой обзавелись своими семьями, в нашем доме гостила девушка-кореянка, с которой моя сестра водила дружбу. Гостья была родом из США, куда ее родители эмигрировали из Южной Кореи. Девушка в совершенстве владела и корейским и английским, но при этом была воспитана в классических корейских традициях.
Однажды мы оказались дома втроем - мы с сестрой и наша гостья. Настало время обеда. Мы уселись за стол, но я слегка замешкался или на что-то отвлекся, и тут краем глаза заметил, что гостья даже не делает попыток притронуться к еде. Мне даже показалось, что она как будто замерла в почтительном ожидании. Мы с сестрой списали это на обычную скромность или застенчивость, но какими бы вежливыми ни были наши призывы к гостье отведать кушанье, они не возымели действия. С некоторым опозданием, но я всё же понял, что это имеет отношение ко мне и, наконец, поднес ложку ко рту. И только после этого наша гостья приступила к трапезе.
И хотя мы тоже считали свою семью вполне корейской, было как-то необычно прочувствовать на самом себе слегка забытое проявление патриархального уклада. Не скажу, что неуютно. Наоборот - в этом было нечто, льстившее моему мужскому самолюбию, ведь я, будучи младшим членом семьи, на собственном опыте познал узбекскую поговорку "младший сын в доме - это все равно, что собака у казахов".
- Какой хороший обычай! - ненавязчиво намекнул я сестре. - Вот бы и в нашей семье его возродить...
- Мечтать не вредно. - резюмировала сестра, так и не оценив мое заманчивое предложение.
Несмотря на то, что отдельные элементы обычаев у советских корейцев временами могут уступать место более демократичным аналогам, костяк остается неизменным и существует за счет вертикали власти. В данном случае - иерархической структуры родственников. Сама же иерархия, на мой взгляд, в немалой степени зиждется на корейских поклонах, имеющих место при отправлении наиболее "выпуклых" обрядов и никак не связанных с повседневным этикетом. То есть, корейские поклоны - это своеобразный фермент, цемент или крепежный элемент (кому как нравится), удерживающий конструкцию. Это что-то вроде целования руки дону, стоящему во главе итальянского клана.
Поскольку корейские обычаи, которые мы наблюдаем сейчас, большей частью формировались именно в конфуцианский период, то можно предположить, что эти обычаи и вообще представление корейцев о добре и зле, а также о законах мироздания есть не что иное, как латентная, скрытая форма конфуцианства. Именно это учение формировало корейский менталитет на протяжении многих веков. Ну а всё, что происходило с корейцами в последующие периоды, куда бы их ни забрасывала судьба, уже не могло повлиять непосредственно на "сердцевину", а просто наслаивалось сверху.
С учетом сказанного выходит, что советский кореец - это даже не "банан", а, скорее, восточная шкатулка,
в недрах которой хранится, ни много ни мало - русская матрешка.
Но это не вся матрешка, а предпоследняя часть, внутри которой, по идее, должна быть самая маленькая кукла - младенец.
Однако, если вскрыть предпоследнюю матрешку, то вместо младенца можно обнаружить крохотную статуэтку Конфуция.
Прячется ли внутри него еще какой-нибудь сюрприз - сказать сложно.
Во всяком случае, мне с моими подручными инструментами до него уже не добраться.
Мое любительское исследование и так порядком затянулось, а посему в цикле статей о советских корейцах пора поставить точку и поблагодарить всех, кто не пожалел времени и проделал этот долгий и извилистый путь вместе со мной.
Свое мнение о прочитанном вы можете оставить в виде лайка/дизлайка или комментария. А чтобы не пропустить новые статьи, подписывайтесь на мой канал!
Также вы можете отметить статью и ее автора через донаты - добровольную помощь в создании контента. Любой, даже маленький донат будет для меня бесценным и даст возможность уделять каналу больше времени, размещать больше интересных и полезных статей.
Поддержать автора можно по ссылке:
dzen.ru/lampshade?donate=true