Июнь
Она моложе на семь лет. Но длинные «от плеч» ноги и падающие на эти плечи волны рыжевато-красных волос визуально сокращают разницу почти вдвое. Встречаю ее с подружкой у знакомых и тут же понимаю: она должна быть моей. Закройте уши ханжи и лицемеры! «Это» происходит в первый же вечер…
Привожу ее пьяную домой: колготки облиты шампанским, в руке растрепанный букет нарванных с клумбы тюльпанов.
Первая любовь, акт второй. Любовь — как страсть.
Серенады под окном. Терзание гитарных струн. Изломанный букет сирени в дверной ручке. Разметавшиеся по подушке волосы. Поцелуя уже мало…
Тону в зеленоглазой бездне, иду ко дну. За дверью, боясь кашлянуть, ходит на цыпочках мама. Мне рады здесь, и я тоже люблю тут бывать, потому что здесь живет — она. Но молодость неуживчива в четырех стенах. Мир огромен, и соблазн велик; все хочется успеть. К тому же, есть еще друзья, и с ними не заскучаешь. До скуки ли, когда жизнь бьет ключом? Красивая!
И хочется жить красиво. Кто-то предлагает: а что если…
Первое «дело». Разбитое стекло в ларьке напротив. Я — на стреме и проклинаю выпавший на мою долю жребий. Но друзья-подельники уже имеют первый опыт, тут не поспоришь.
Веревочка разматывается; сначала медленно, потом все быстрей. Ларьки, гаражи, сараи трещат как орехи. Добытое, если повезет, уходит за треть цены. Веревочка вьется, скользит между пальцев…
Наконец, что неизбежно, чаша безнаказанности перевешивает чашу страха. Вопреки неписаному закону и уговорам, мы (нас трое) возвращаемся на старое место. Это неправильно и потому опасно. Но горячее дыхание фарта заглушает робкие возражения сомнения. Бутылка коньяка по кругу, затоптанные каблуками, едва прикуренные, сигареты. Пора! Лучший дружок первым ныряет в темный провал окна. Гулкие лестничные марши. Скрытая угроза, таящаяся на каждом из них…
Здесь! Кто-то легко налегает на дверь — та поддаётся. Дрожащий свет зажженной спички выхватывает из темноты пустое место. Оставленных вещей нет.
Какое-то мгновение затуманенный разум инстинктивно пытается отогнать от себя холодный неумолимый вердикт. Но чудес не бывает — нас ждут.
… Коридор наполняется криками и топотом ног. Работает опергруппа, а эти не шутят. Однако страх, смешанный с алкоголем, порождает гремучую смесь — дерзость. В короткой яростной стычке выдавливаем оперов за дверь. Но путь к отступлению отрезан. Остается окно. Этаж четвертый? Плевать! С треском рву на себя оконную раму, свешиваюсь в темный колодец двора. Где-то внизу беспорядочно мечутся световые лучи. Пути отходов перекрыты. Теперь либо сдаться, либо…
Дружок извлекает из кармана болванку спортивной гранаты:
— Прорвемся!?
— Чем черт не шутит…
Оттолкнувшись от подоконника, осторожно ступаю на хрустящую жесть карниза. Дружок молча следует за мной. Где же третий? Неужели… но сейчас нет времени думать об этом. Сейчас вообще нет времени думать. Работает лишь инстинкт. Узкий карниз под ногами и шершавость кирпичной стены, к которой прижимаюсь всем телом, медленно, шаг за шагом, продвигаясь вперед. Окно, другое… вот и угол дома. Дрожащие пальцы натыкаются на что-то холодное и выпуклое — водосточная труба! На раздумье уходят мгновения. Обхватив проржавленную оцинковку руками и ногами, начинаю спуск. Неожиданно ноги ловят пустоту. Спина холодеет. Чуть ниже карниза труба обрезана.
Чертыхаясь, пробую карабкаться вверх, но голова упирается в зад опускающегося следом дружка. Хриплю, чтобы лез назад, но из чернеющего за спиной окна уже выглядывают и кричат что-то чужие черные головы. Что кричат — уже не слышим. Да и какая разница! Конец веревочки выскальзывает из пальцев…
Срываюсь в темноту. Подняться уже не удается — что-то с ногами. Дружок оказывается более везучим, его падение смягчено мной. Матерясь, пытается встать на ноги. Со всех сторон: из-за деревьев, машин, домов — устремляются к нам черные тени. Балансируя на одном колене в позе раненого красноармейца, дружок заносит над головой гранату: «Не подходи, ****ь! Подорву на… !»
В темноте болванка — вылитая Ф-1, а по тону слышно — подорвет. Тени бросаются врассыпную. Но одна все же подкрадывается сзади и бьет в затылок. Остальные наваливаются следом...
Райотделовский обезьянник. Меня, не ходячего, таскают на себе под руки дружок и худенький чернявый сержантик Саша. Не отпираемся. Но сыщики недовольны — кто третий? Прием стар как мир и поэтому предсказуем: опер добрый, опер злой. Злой бьет по лицу. Иногда по ногам дубинкой: кто третий? Добрый угощает сигаретами, давит на логику: вы ж случайные пацаны… оно вам надо… кто третий? Но рыбы могут гордиться нами. Хотя, в сущности, молчанка не решает ничего; так или иначе с групповухи не спрыгнуть. Нас отправляют в ИВС (изолятор временного содержания).
По пути завозят в больницу на рентген. У меня сломаны обе ноги, у подельника — два ребра. Врач, образчик благодушия, отмахивается: ерунда, до свадьбы заживет! Но мы знаем: с ИВС дорога только в тюрьму. Туда нас и везут, но там, похоже, с врачом не согласны: своих девать некуда; приведете в порядок — милости просим…
Снова райотдел. Добрый повторяет предложение, обещает выпустить под подписку. Соглашаемся: вещи там-то и там. Упираемся в одном — третьего не знаем, просто случайный знакомый… залетный. Дальше — больница, полгода в гипсах, суд, приговор. Четыре года условно с отсрочкой на три. Радости нет предела. Прямо из зала суда заваливаемся к дружку на хату. Там уже ждут девчонки и… третий. Тот, которого мы не сдали. Он накрывает «поляну». Самогонка, килька, квашеная капуста кажутся нам пищей богов! Отвязываемся по полной и через каких-то пару часов забываем и ИВС, и обезьянник, и сломанные ребра…
Лучше бы нам сесть тогда. Мы еще не знаем: в девяносто девяти случаях из ста, отсрочка — лишь фора. Та же тюрьма, только с прицепленным старым «хвостом»…
Это случается раньше ожидаемого. Через месяц с небольшим залетаю по банальной «бакланке» — хулиганке, пустяковой самой по себе, но, учитывая злополучный «хвост»… Обходятся со мной, впрочем, весьма гуманно, ничего к нему не прибавив. Лязгающая сталь тюремного «конверта» смыкается у меня за спиной на четыре года.
* * *
«Хата». Через знакомых мать выходит на тюремное начальство, чтобы оставить меня при обслуге. Упрямлюсь. На «общаке» обслуга — западло, «козлятня». Кто знает, какой путь придется избрать по свободе? С таким ярлыком пальцы особо не позагибаешь…
Дважды дергает меня к себе отрядный майор (в «хате» начинают уже косо поглядывать), дважды отказываюсь. Он не выдерживает: коротко, по-мужски, выкладывает мне, что думает. Дает три дня. И три ночи, которые я не сплю и, уставившись в темноту, напряженно прокручиваю в голове все варианты: не ошибиться бы, не зачеркнуть будущее. Будущее… а я и впрямь хочу связать его с братвой? «Мужик», пойти по жизни «жуликом»; а значит — ни тем, ни другим. Для меня ли эта жизнь? Для меня ли романтика уголовного мира? Тюрьма… несвобода…
А мама? Прав этот майор с крестьянским изрытым оспинами нехитрым лицом: подло думать только о себе. Каково будет ей, если я пойду по этапу? Если выйду не по половине срока, а по звонку?
И я принимаю решение. Остаюсь.
Попадаю в прачечный цех, в сушилку. Температура +60С. Пустыня Калахари. Плевок на трубу с шипением исчезает в секунды. Но в этом есть и хорошая сторона; мало кто может оставаться здесь дольше нескольких минут. Я привыкаю. И в закутке попрохладней, рядом с дверью черного хода, пишу свои первые стихи…
Однажды в руки мне попадает не свежая литературная газета, в которой сообщается о стартующем конкурсе лирики.
«Чем черт не шутит, — думаю я, — отчего не попробовать? Может, успею еще…»
Отбираю несколько, наиболее на мой взгляд достойных, отсылаю в редакцию, говоря по правде, почти не надеясь на успех. А в один прекрасный день, совершенно неожиданно, получаю толстый пакет от главреда. Внутри — газета с именами номинантов и письмо: «вам присуждено третье место и денежная премия в размере…»
Размер ничтожно мал, но это первые в моей жизни деньги, заработанные литературой.
А потом начинаются письма. Их приносят чуть ли не каждый день, иногда по два-три сразу. Пишут девушки — молодые и не очень, в сердцах которых мне невольным образом удается задеть некие чувствительные струнки своими стихами. Стихами о неволе. О тюрьме.
Почему именно женщины? Не знаю. Может быть потому, что женщинам в большей степени чем мужчинам свойственно сострадание, что весь смысл женской судьбы, возможно, и заключается в том, чтобы отдать мужчине свою нежность, свое тепло, свою… жаль.
Именно женщины помогают выжить и мне: не согнуться, не изгадиться, не ожесточиться. Именно женщинам предначертана во всей моей последующей жизни главная, но, пожалуй, и роковая роль…
День условно-досрочного освобождения. Вещи раздарены. Прощальная кружка чифиря по кругу. Принимаю пожелания, запоминаю просьбы: загнать «кабанчика», звякнуть родным… Неужели сегодня всего вот этого уже не будет?!.
Меня возвращают практически с КПП.
Отрядный поясняет: изменения в документации. Статья попала под усиление. Недавний указ. Оплошность спецотдела… Придется еще посидеть.
— Сколько?
— Полгода. До двух третей, — ловлю во взгляде что-то похожее на сочувствие.
Заметив в моих глазах нехороший огонек, отрядный добавляет негромко: — И не вздумай на забор, слышишь? Держись, потерпи…
Молчу. Да и что сказать?
* * *
Ноябрь. Освобождение. Выхожу за ворота тюрьмы и останавливаюсь ошарашенный, словно придавленный навалившимся на меня огромным шумным незнакомым миром. Встречает мама, безуспешно пытаясь прятать слезы. Сидящая напротив девушка в маршрутке бросает украдкой любопытные взгляды. Настораживаюсь, потом понимаю: так откровенно раздевающе, как смотрю на нее я, смотрит только рентген…
Дома, ослепленный зеркально-кафельным блеском, бреюсь новеньким станком «Gillett» с одноименным гелем до и после бритья. Запах этой свежести врежется в память на всю жизнь. И каждый раз, даже через много лет, будет напоминать тот серый ноябрьский день. День освобождения.
* * *
… Откинувшийся следом приятель приглашает в гости. Пузырь, другой... Затемно начинаю собираться.
— Что нужно, чтобы ты остался? — спрашивает он просто.
— Женщина. Или… гитара.
— Будет тебе женщина, — улыбается. — С гитарой.
Так я знакомлюсь со своей будущей женой. Под утро вваливаемся к ней. В пустой однокомнатной хрущобе дремотно и тихо. Кошка, задрав хвост трубой, трется об ноги, а диван манит как магнит…
Я остаюсь. Надолго.
Она моложе на семь лет. Но длинные «от плеч» ноги и падающие на эти плечи волны рыжевато-красных волос визуально сокращают разницу почти вдвое. Встречаю ее с подружкой у знакомых и тут же понимаю: она должна быть моей. Закройте уши ханжи и лицемеры! «Это» происходит в первый же вечер…
Привожу ее пьяную домой: колготки облиты шампанским, в руке растрепанный букет нарванных с клумбы тюльпанов.
Первая любовь, акт второй. Любовь — как страсть.
Серенады под окном. Терзание гитарных струн. Изломанный букет сирени в дверной ручке. Разметавшиеся по подушке волосы. Поцелуя уже мало…
Тону в зеленоглазой бездне, иду ко дну. За дверью, боясь кашлянуть, ходит на цыпочках мама. Мне рады здесь, и я тоже люблю тут бывать, потому что здесь живет — она. Но молодость неуживчива в четырех стенах. Мир огромен, и соблазн велик; все хочется успеть. К тому же, есть еще друзья, и с ними не заскучаешь. До скуки ли, когда жизнь бьет ключом? Красивая!
И хочется жить красиво. Кто-то предлагает: а что если…
П