Времена года МАЙ

Май

Уроки заканчиваются, но за мной никто не приходит. Забирает меня почему-то бабушка Стасика, моего друга и одноклассника. Дома, в гулких и опустевших, каких-то чужих комнатах незнакомые мне люди. Ковры убраны, к боку старинного с подвесными канделябрами пианино приставлена обитая черно-красной тканью деревянная крышка. Мне немного не по себе. Что-то изменилось, что-то произошло. Что? Ну да, конечно же, нет дедушки! Но где он? Почему не встретил меня из школы? Почему у бабушки с мамой такие красные некрасивые лица? И эта крышка… откуда она и зачем? Тысячи «почему» замирают на моем языке. Я вдруг понимаю — мне никто не ответит…

Бабушка Стасика уводит меня к себе.



* * *

Сонное воскресное утро. Озорные метелки каштанов заглядывают в окно: доброе утро, все спишь? Где-то совсем рядом, на карнизе, гукает горлица. Солнечный зайчик, пригревшись на старых обоях, застыл, замер, блаженно зажмурившись, как и я, высунувший нос из-под одеяла. Сегодня в школу не идти, и я замираю от предвкушения неизвестности.

— Эй, соня, пора вставать, — бабушка щекочет мою предательски высунувшуюся из-под одеяла пятку. — У нас сегодня много дел…

Я знаю, что это за дела. Поэтому вскакиваю и бегу умываться.

Кухня. Морщинистые, в смешных коричневых пятнышках, бабушкины руки проворно раскатывают скалкой желтоватые пахучие лепешки. Лепим пельмени. Украдкой таскаю в рот пахнущие луком кусочки фарша, а бабушка незлобно бранится: глисты будут!

Ух, и хитрюги же эти глисты! Тоже любят все самое вкусное…



Двор. А какой двор без игр?! «Войнушка» днем, «кис-мяу» — вечером. Та, которая нравится мне больше всех, проиграв, выбирает меня. Желание — поцелуй. Мой первый поцелуй. Её тоже. Одного прикосновения губ достаточно, чтобы весь вечер кружилась голова, и я летел домой как на крыльях, и не мог уснуть, думая о Ней.

Завтра Она — именинница. Что подарить? Леплю из пластилина неуклюжего длинношеего мустанга: вместо глаз — блестящие маленькие камешки, выколупанные из каких-то бабушкиных сережек, тело синее, голова — желтая. Задумываюсь. Нет, хочется подарить что-то такое… такое, чего не подарит никто! Мустанг смят и превращен в ком цветного пластилина. Подхожу к комоду. С него, глупо улыбаясь, смотрит на меня мой любимец — огромный поролоновый медведь: белоснежный, с черными бусинками глаз и розовым языком. На секунду задумываюсь, но… лишь на секунду. И тяну медведя за лапу.



В зале — накрытый стол. На нем огромный шоколадный торт, пирожные, лимонад. Нас сажают рядом. После танцуем под пластинки, дурачимся. Ольга, старше нас на год или два, но также приглашенная, играет на пианино и поет что-то про любовь. Все сегодня словно сговорились петь только об этом. И еще мне кажется, все только и поглядывают украдкой на нас. Ну и пусть смотрят!

Но вот гости расходятся. Я ухожу последним. Прощаемся у дверей. Склонившись, она внимательно рассматривает мою ладонь: — Видишь эти четыре линии? Они означают букву «М».

Где-то под ложечкой сладко замирает. Я знаю, что буква «М» означает Мара, так зовут ее.

— А у тебя?.. Покажи!

Мара смущенно протягивает мне свою, улыбается: — Вот. У меня «Ю».

Линии ее ладони совершенно не похожи на букву «ю», но мне хочется, чтобы было именно так.



* * *

Реки вливаются в море. Детство — в юность. Дома — во дворы.

А всякий дом имеет свой чердак, подвал, и, конечно же, крышу.

Распластавшись на теплом железе, курим украденные другом у отца сигареты. Плюем вниз, пытаясь проследить, куда упадет. А ночью — бутылка «Агдама» по кругу, кассетник на плече, из динамика — Цой: «… мы видели, как уезжает последний трамвай». И мы с пацанами на пустынной улице. Разворачиваясь на кругу, сыплет искрами в ночь грохочущий в парк последний трамвай…