Немцев в России на спецпоселение, другими слова насильственное выселение, как один из видов репрессий, начали отправлять с 1929-1930 года, в период коллективизации. Отправляли в отдаленные местности – Крайний Север, Сибирь Казахстан.
Генриху было два года, когда его родителей, и деда с бабкой, как неблагонадежный элемент, сослали в Казахстан.
В городах жить не давали, отправили в колхоз. В 1942 году, несмотря на неблагонадежность, все мужчины, способные держать винтовку в руках, были отправлены на фронт.
В семьях, оставшихся без кормильцев, детям было особенно тяжело. Многих детей сдавали в детские дома. Генриху, все звали его Генкой, повезло, у него оставался дед, старый, но еще крепкий старик.
После окончания войны многие немцы надеялись, что им разрешат вернуться в родные места. Но надежды рухнули, когда было принят Указ, что немцы останутся в местах спецпоселения навечно.
Дед плакал, что не сможет вернуться в Саратов, где остались могилы родных. А Генка не помнил своей родины, но слушая рассказы деда о том, как они жили там, в родном Саратове, сердечко его ёкало, и душу заполняло странное чувство тепла и уюта, которого он за свою короткую жизнь, никогда не видел.
Когда наступал вечер, и окна в избушке, где жил Генка с дедом, занавешивались, дед учил его читать и писать по-немецки, строго-настрого наказывая, чтобы Генка об этом никому не рассказывал. В школе Генка учился хорошо, но дальше не пришлось. Хоть спецпереселенцы и могли получать высшее и среднее специальное образование, но все учебные заведения находились за пределами «зоны спецпоселения», откуда выезд был запрещен. Оставалось одно – работа в колхозе.
Генка был высокий, статный, светлые волосы, голубые глаза. Девчата заглядывались на него. Но дед поучал его, чтобы выбирал себе невесту с умом, не голодранку какую, а лучше б дочку какого начальника, чтобы выбраться из колхозной кабалы. Дед учил его быть хитрым, чтобы во всем извлекать свою выгоду. «Не торопить, придет твой час, сынок.», - говорил дед.
Однажды, когда они с дедом ездили на базар в город, он познакомился там с дочкой местного нарядчика, Настей, неказистой, маленького роста, с редкими оспинами на лице.
По совету деда, Генка решил не упускать своей выгоды, и стал оказывать Насте знаки внимания, в свои редкие наезды в город. Она влюбилась, не верила счастью своему, и плача, уговаривала своего отца позволить ей выйти замуж за Генку. Не верил ее отец в искренность Генкиных чувств, да что не сделаешь для единственной любимой дочки, да и понимал, что не из красы она, кто позарится на нее, и дал свое согласие.
После свадьбы тесть похлопотал за Генку, и ему разрешили переехать в город. Поселились молодые в добротном доме тестя. Шел 1953 год.
В1954 году правительство приняло послабления для спецпереселенцев, теперь можно было свободно передвигаться по республике, и даже ездить в гости к родственникам в любую точку СССР.
А в 1955 году Совет министров СССР обязал органы внутренних дел выдать спецпоселенцам паспорта гражданина СССР.
Генкин дед к тому времени умер. А Генка мечтал уехать на неведомую для него родину, в маленький городок под Саратовом. Но все это было в мечтах, потому что вслух он об этом сказать не мог, боясь своего тестя.
Жили они с Настей мирно, но детей не получалось. И вот спустя почти 10 лет, Настя наконец-то забеременела. Хоть и не любил Генка Настю, но радость отцовства, наполнила его. Ему хотелось сына, Настя хотела дочку. И счастье улыбнулось, Настя родила двойню, мальчика и девочку. Одно расстраивало, не в Генкину породу, сразу видно, вылитая Настя. Дай Бог, чтобы хоть ростом пошли не в нее.
Один за другим ушли в мир иной Настины родители. Все добро досталось Насте. И тогда Генка стал заговаривать с ней, чтобы продать все и уехать к нему на родину. А куда ей деваться? Куда иголка, туда и нитка. Продали они все, и дом добротный, и поехали в маленький городок, где жил Генкин двоюродный брат. Адреса всех родственников предусмотрительный дед Генке оставил.
Приехали они в далекий город на Волге, во которому война прошлась, как катком. Домов в городе уцелело мало, люди или строились, или жили в бараках.
Денег у Генки хватало, чтобы построить дом. Долго он ходил выбирал место, и выбрал в отдалении от всех, на берегу маленькой речушки, впадающей в Волгу. Построились быстро, но на внутреннюю отделку денег не хватило.
Генка устроился на местный завод, руки были золотые, работы не боялся. Настя сидела с малышами дома. Соседей никого, поговорить, новости узнать, не с кем. Да и не нужно ей. У нее есть Генка, ее любимый, сильный. Она ждет его с работы с горячим ужином, близняшки пяти лет ждут папу с работы.
Папа заработает денег, и в доме станет уютно и красиво, а пока голые стены и топчаны по стенам.
Но пришла беда. Чуяла Настя, что холоден стал Генка, все отговаривался, что, мол, устал, да работа тяжелая. Приглянулся он разбитной бабенке с завода, Клавой звали. Тоже двое деток у нее было от разных мужей, постарше Настиных.
Хоть и жила Клава в бараке, но дом у нее был полная чаша, все коврами застелено, большая редкость в то время. Ухватистая была. Трудолюбивая и рукодельница. Подзоры, занавески шила, да на рынке продавала, да еще что удастся по блату добыть, тоже перепродавала. Сейчас бы ее назвали бизнес-леди, тогда величали просто – спекулянтка. Но так или иначе, спекулянтки весь ее барак был в коврах, сама в золоте, а на столе всегда мясо и бутылочка для любимого зазнобы.
Вот и польстился Генка на легкую жизнь. «Прости, Настя, ухожу от тебя. Алименты платить буду. А дальше как знаешь.» И ушел, оставив ее в голых стенах с малышней на руках.
Близняшки не понимали, почему их папа ушел от них. Чем они провинились? И однажды, проследив за ним, узнали, где он теперь живет. На следующий день они пошли к нему. Подойдя к бараку, и постучав в дверь, они стояли с замирающими сердечками. Из-за двери доносился запах жареного мяса и свежей выпечки, и голова кружилась от ароматных запахов. Вот сейчас выйдет их папа, и позовет их в дом.
Но вышла Клавка. «Что вам тут надо? Нет его. Идите-идите домой. И не ходите никогда сюда.» Сунула им в руки по горсти липких карамелек и захлопнула дверь. За дверью слышался голос отца.
Слезы капали у малышей из глаз. Отойдя от дома брат посмотрел на сестру. Она разворачивала слипшуюся карамельку. «Выкинь, не смей ее есть.» Не посмела сестра ослушаться брата, кинули они в пыль конфеты. «Не просим никогда, никогда, никогда…», - твердили они, держась за руки.
У Генки с Клавкой родился сын Андрей. Время шло. И вот после 1992 года русским немцам можно было уехать в Германию, и получить гражданство.
К тому времени многие Генкины родственники уже уехали в Германию, и звали его.
И Генка решился. Клавка плакала, не хотела она никуда уезжать. Но Генка был непреклонен. И он уехал. Перед отъездом он зашел к своим старшеньким. К старости стала просыпаться совесть. Понимал, что подло поступил, бросив Настю с маленькими детьми. Хотел позвать их с собой. Жили они уже в квартире, домишко их снесли. Позвонил в дверь. Открыл сын. Они молча смотрели друг на друга. «Сынок. Я к тебе. Уезжаю я, в Германию. Прости меня. Поедемте со мной.»
«Уходи. У нас нет отца. Не прощаю.», - и сын захлопнул дверь. Гулко ухнуло сердце. Все правильно. Но почем так больно?
Может, и к лучшему, Андрюха, младший, приедет ко мне. Но Андрюха не приехал, экзамен по немецкому, языковой тест — шпрахтест, сдать не смог.
И бредет старый человечек по улицам окраины Кельна. Не было родины, и здесь оказался чужой. Одиночество и чувство вины гложет сердце. И стучит оно, отстукивая часы, приближающие последний час бренного жития.
«…Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений - лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления... Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья - и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся - мечта исчезает... остается удвоенный голод и отчаяние! И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле... Одни скажут: он был добрый малый, другие - мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь - из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!..» - М.Ю.Лермонтов. «Монолог Печорина».