Я укрыта горячим бархатом. Спасена от жуткого холода теплом твоего голоса.
На моих глазах – сургучная печать тьмы.
Твой голос льется мягко и неспешно, как янтарное масло из узкого горлышка бутылки, и я вязну, вязну и прошу тебя: “Не умолкай, говори! Ты только говори – и я прощу все, пойду за тобой, хмельную, нагую меня понесут люди, распятую на кресте твоего голоса!”
С каждым твоим звуком моя одежда скользит вниз, к моим судорожно сжатым ступням. А гордость плавится, тает, как мороженое в горячей детской руке…
Я забыла, как дышать.
Ну же, давай, это просто – сделай глоток воздуха, почувствуй, как он подсушивает губы, как жидким гранитом льется внутрь и застывает навечно комком в горле, так что ни плакать, ни говорить…
Пленница в собственном теле, безвольном и покоренном.
Но у меня еще остался мой взгляд – мое оружие.
Острый, словно слово, брошенное сгоряча – и такой же опасный.
Я собираю всю себя и бросаю на тебя этот свой последний взгляд – и вижу твои мертвые пустые глаза цвета зеркала, цвета жестокости, горячего цвета, властного цвета, цвета твоих.