В детстве своей дачи не было. Мама мечтала, а папа был против. Считал, что на даче отдыха никакого нет, ссылался на рассказы знакомых, как они там всей семьёй вкалывают, и вообще он не понимал этой тяги к огороду, к выращиванию своего - зачем? пошёл и купил всё, что надо. Я теперь понимаю, что я в него пошла, я точно так же воспринимала и воспринимаю дачу, на которой мы много лет пашем, и отдыхаем, и опять пашем. Огорода у нас нет, урожаев нет, одни цветы, но без дачи жить было бы легче. Может, не так разнообразно, но легче и проще точно.
Летом всегда отдыхали на море. В совсем детстве - на Рижском взморье, в Риге жила моя бабушка, мама моего папы. В просто детстве - на Чёрном море, снимали жильё и жили. Море оба родителя обожали. Мама любила ветер в лицо с моря, закрывала глаза и стояла, дышала. Смотреть любила на море бесконечно. Холодная вода их обоих не смущала. Плавали они легко, не замечая того, что плывут. Вдвоём рядом плывут и разговаривают спокойно, а я на берегу дёргаюсь и волнуюсь, потому что часто, не замечая буйков, они заплывали очень далеко. Потом спохватывались, поворачивались и точно так же спокойно плыли обратно. Я так никогда не умела. Я плавала, но заплывать боялась, было тревожно, нервно, всегда хотелось к берегу, хотелось, чтобы под ногами была опора. Поэтому я предпочитала мелководье, там комфортно и уютно. И море я всегда считала большой стихией, которой надо опасаться. Живой такой стихией, полной разных неожиданностей.
В начальном школьном детстве снимали дачу в Подмосковье. В разных местах, но в одном месте снимали близкие родственники и позвали нас. И родители тоже там снимали несколько лет подряд. Та дача помнится почти как родная. Не само жильё, а место. Подмосковье, деревня Тупиково и речка Незнайка. Настоящая деревня, с коровами, козами, курами и петухами, с другой жизнью и местными жителями. В Москве надо было приехать на самую окраину, дальнюю даль, на Калужскую и сесть там на автобус, который шёл по расписанию за город по Калужскому шоссе. На остановке Красная Пахра выйти и идти направо, далеко, сначала магазин, потом через поле, потом мимо разрушенной, заросшей травой церкви с дырявым куполом и голубями, потом опять поле с двух сторон и вот наконец деревня с двумя улицами вдоль и одной поперек. В конце деревни - река Незнайка, маленькая, с быстрым течением, похожая на нашу нынешнюю Нару, но меньше. Никто про эту Незнайку никогда не слышал. Но не так давно там отстроили что-то такое значимое, и мы, проезжая на машине уже по нашему Киевскому шоссе, увидели указатель такими чёткими буквами - Река Незнайка! я даже вздрогнула и позже услышала про свою Незнайку в Новостях по 1 каналу.
Тогда набралось там нас, родственников, много: и снимающих, и приезжающих в гости. Запомнились прогулки. Они назывались походы и всегда носили тематический характер. За грибами, за ягодами, за васильками, за орехами, и даже за фиалками. К грибам отношение было очень уважительное, ходили за разными грибами, лес был на той стороне реки, и не один лес, а разные леса. Начинался лес березовой рощей. Там собирали подберезовики и простые сыроежки, этот лес был несерьёзный, туда ходили с детьми большой компанией. Там на пригорках собирали землянику в железные бидоны. За малиной ходили дальше, в смешанный лес и тоже с бидонами. За лисичками и маленькими плотными сыроежками - в бор. Там темно, сыро, хорошо пахнет хвоей, а под ногами мягкий ковёр из моха. Сыроежки в бору особенные, их надо искать на ощупь, руками, ощупывая вокруг себя мох, эти сыроежки крепкие, шляпка плотно прилегает к ножке. За белыми ходили в определённые места и только очень рано утром. Шли мужчины, без женщин, детей не брали, дело серьёзное. С собой брали перочинные ножи и корзины. Но однажды мы упросили и увязались со взрослыми. Нас подняли в 4 утра, было мокро, холодно, сначала темно, потом посветлело. Я помню, что шли очень быстро, без всяких остановок и поблажек детям, я не успевала, иногда бежала, ушли очень далеко, и по пути нельзя было останавливаться и что-то собирать, и я неслась мимо земляники, мимо подосиновиков, сыроежек и про себя думала: чтобы я ещё раз... да никогда! Мужики набирали огромные корзины только белых грибов. Грибные места были засекречены и никому не сообщались. Весь смысл этого похода был в том, чтобы срезать все грибы в секретном месте и возвращаться по деревне с полными корзинами рано, еще до завтрака, с гордо поднятыми головами. Белые грибы сушили и варили суп, остальные жарили и ели с картошкой. Вкус тех жареных грибов помню всю жизнь. Какие-то солили, но в подробностях не знаю.
За орехами ходили на реку, тоже не близко, и всегда брали детей. Огромные орешники были усыпаны орехами в зелёных обёртках. Наклоняли ветки и срывали. Потом орехи кололи, внутри были сладкие белые продолговатые орешки. Пустых орехов не помню.
Ещё мне нравилось ходить в поле за васильками. Шли по дороге, разговаривали, смеялись. Тогда вообще все много смеялись, выходили в поле и смотрели поверх колосьев, искали синие места. Найдя, аккуратно протаптывали узенькую тропочку и друг за другом выходили в синее место и рвали васильки охапками. Потом по той же тропочке возвращались на большую дорогу. Придя домой, разбирали васильки и ставили везде букеты.
За фиалками ходили избранные. Мой двоюродный брат знал в тех местах все леса. Рано утром он брал с собой пол-буханки черного хлеба, называлась горбушка, и уходил один в лес. Мог прийти к обеду, а мог и к вечеру. Его лесная жизнь очень увлекала. Всех птиц различал, кто как поёт, знал, где что растёт. Приходил, приносил голубое пёрышко и объяснял - это сойка потеряла, красивая такая птица. У него целая коллекция таких пёрышек была. И фиалки - это тоже он. Мы их называли ночные фиалки, лесные, белые, сильно пахнущие, а сейчас я знаю, что это орхидеи, называются любка двулистная. В Красную книгу занесены. Он приносил маленький букетик и рассказывал, что их много растёт, и аромат в лесу стоит дурманящий. Помню, как он взбивал мне гоголь-моголь. Сидел и долго взбивал яйца венчиком до белизны и такого состояния, что ложка держалась и не падала. Считалось лучшее лакомство, но много съесть я не могла, и мы, дети, ели все по очереди. Когда после долгих мучений от саркомы мозга умерла его родная, а моя двоюродная сестра в возрасте 12-ти лет, он на большой берёзе, с которой начиналась берёзовая роща на том берегу реки, вырезал её имя и год. Эта надпись видна была издалека и держалась много лет.
Очень хорошо помню запах парного молока, и как пастух в 9 часов вечера пригонял стадо коров в деревню, и хозяйки встречали каждая у своего двора свою корову. После этого надо было брать бидон и идти на другую улицу за свежим теплым молоком к хозяйке, с которой договорились родители. Она наливала мне бидон и отдельно - стакан молока, его полагалось выпить тут же, при ней. Еще помню историю про огромного быка Илью, которого купили где-то за большие деньги и привезли для всех коров, а он оказался неуправляемый, и его держали прикованным к большой цепи в загоне, но однажды ночью во время грозы, испугавшись раската грома, он снёс и цепь, и загон, и вырвался и носился по деревне, наводя на всех страх.
Помню, как там, в Тупиково, в летний жаркий день приехал папа, подошёл к маме и что-то ей сказал - и она закричала и покачнулась, и он её подхватил и усадил: дома он получил телеграмму о том, что от сердечного приступа умер её старший брат - ему было 40 лет.
Много всего помню, хотя я тогда была еще ребенком. В душе долго хотела туда съездить и посмотреть, восстановили ли церковь, сохранилась ли деревня, но потом, со временем, постепенно поняла, что всё там застроено давно, и ничего я там не узнаю, да и вообще это всё уже не нужно.
Геннадий Шпаликов
По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути.
А не то рвану по следу -
Кто меня вернет? -
И на валенках уеду
В сорок пятый год.
В сорок пятом угадаю,
Там, где - боже мой! -
Будет мама молодая
И отец живой.
Всем спасибо! Помним обо всём.