Екатеринбург — одна из двух камнерезных столиц России, вместе с Санкт-Петербургом. На местные промыслы в городе натыкаешься повсюду: на карте есть станция метро «Геологическая», улицы Агатовая, Родонитовая, Хрустальная. Посмотреть работы уральских мастеров можно в множестве музеев: музее камнерезного искусства, музее истории и археологии, музее камня, музее изобразительных искусств.
Анна Хребтова поговорила с руководителями екатеринбургских мастерских о том, как они видят в камнях героев сказок, растения и вещи, чем русская мозаика отличается от флорентийской, и почему продают изделия в основном в России, а не за границей.
Иван Голубев
Студия камнерезного искусства «Святогор»
В семь лет я попал к хорошему педагогу — в советское время он по распределению оказался в детской художественной школе в маленьком городе Шадринск. Он тратил своё личное время на то, чтобы воспитать меня как художника — за десять лет я стал неплохо подготовлен по классическим дисциплинам: композиции, рисунку.
Студентом я искал способы подзаработать денег, стал заниматься льдом, песчаными скульптурами, в 18 лет занял второе место на чемпионате мира по ледовой скульптуре на Аляске. Во второй половине 90-х годов и в первой половине нулевых в стране было огромное количество наличных денег, доллар стоил 12 рублей, и как раз тогда был всплеск интереса к Фаберже, стали делать копии его изделий — их неплохо покупали. Мне было несложно обрабатывать камень, а изделия можно было продать с хорошей наценкой. В центре Екатеринбурга тогда организовали мастерскую «Уникум». Восемь лет я проработал в ней мастером, а в 2011 году на базе того коллектива основал «Святогор», принеся с собой большой заказ на формирование коллекций.
Сам я не прекращаю работать: в год делаю не меньше изделий, чем любой работающий у нас мастер. С художественным руководителем мы вносили некоторые принципы композиции, скульптуры и живописи, то есть классических дисциплин, в это сугубо ремесленное направление, которое было прерогативой мастеровых людей, никогда не рисовавших голову Давида, не сидевших на постановках живописи и не занимавшихся композицией.
В Российской империи не добывали драгоценные камни до начала 18 века: их привозили торговцы из Византии, кочевники Средней Азии или западные купцы. О собственных минеральных богатствах узнали с началом строительства Санкт-Петербурга, архитектура которого требовала большого количества декора.
Разведывали собственные месторождения в Карелии и на Урале, в 1838 году построили первую шлифовальную мастерскую по обработке мрамора в Екатеринбурге, а в 1751 году открыли вторую в стране (после Петергофа) камнерезно-гранильную фабрику, где пилили на заказ по чужим чертежам местные мраморы, изготавливали обелиски и столы, чаши и вазы для императорских дворцов и подарков иностранным послам.
Сейчас мы, по большей части, занимаемся интерьерной скульптурой. Мы не работаем по готовым эскизам — вежливо отказываем. Можем показать готовые вещи в каталогах: они есть в наличии, но, как правило, недолго. Мы стараемся работать с заказчиком как с соавтором: он говорит, что хочет какой-то образ, а мы создаём его так, как мы видим, используя свои художественные навыки и знание камня.
Мне нравится вырезать изделия из одного твёрдого самоцвета, обыгрывать его. Сделать конкретный заказ, если исходишь из камня, невозможно, это будет насилие над материалом. Повторить что-то в таком случае нереально — где я найду второй такой камень? Это как два листочка дерева. Поэтому если просили повторить, мы, например, делали другую композицию с похожим сюжетом.
Аналогов этому в изобразительных искусствах я не знаю — авторская копия есть даже в живописи: художник может написать картину, потом написать ее лучше или такую же. Сколько картин «Грачи прилетели» написал Саврасов? Пятнадцать? Двадцать? А я не могу повторить работу — это единичный экземпляр в моей жизни и вообще в мире, потому что нет второго такого камня, а если где-то и есть, встретить его почти невозможно.
Мировую славу Уралу создал не малахит, хотя его тут находили достаточно: до революции в Нижнем Тагиле и Екатеринбурге крыши домов покрывали краской, сделанной из мелких обломков и плохих сортов этого камня. Каменный промысел на Урале стал развиваться не только через крупную промышленность, ювелирные фирмы и масштабные поисковые экспедиции, но и благодаря кустарям-самоучкам. Первые находки на лесистом Урале иногда связывали с сильными буреломами, а работа человека при открытии месторождений, бывало, сводилась к сбору «красивых камешков». Некоторые смельчаки по ночам спускались в примитивно построенные шахты, и если везло, находили там тёмные аметисты, сиреневатые топазы, дымчатые кварцы.
На Среднем Урале находки могли подолгу скрывать: поиск разрешался только на собственном участке, а на казенных землях нужно было заключать сделки с государством. Сделать это было сложно, а действовала лицензия всего год, поэтому рядовые уральские крестьяне и мастера чаще добывали камни незаконно, то есть становились хитниками, или втридорога покупали импортные.
Сейчас мы специализируемся на объемной мозаике с ювелирной обработкой материала. Хотя её можно повторить, как любой живописец и скульптор может повторить свою вещь, она всё же будет несколько другая из-за разной фактуры камня, и это будет очень трудно, потому что оригинал год собирают десять мастеров, которые всю жизнь этим занимаются. Иногда получается делать живые вещи. Как только объёмная мозаика становится живой, она тоже может быть искусством.
Многие люди десятилетиями занимаются камнем, и так и не понимают, чем они занимаются. В одном смысле мастер — это человек, произведение которого признано коллегами по цеху его выпускным экзаменом. У нас это всё негласно, неформально. Когда твои конкуренты говорят: «Да, крутая вещь», можно сказать, что ты состоялся. В команде нас собралось 20 с лишним человек, потому что были большие заказы, нужно делать сложные вещи. Если мы вдесятером делаем изделие год, то один будет делать десять лет, а он что-то кушать должен.
В другом смысле мастер — это человек, который имеет чувство гармонии, любит камень и понимает его красоту. Если я вижу, что человек не разговаривает с камнем, а просто притирает кусочки и копирует модельки, для меня это хороший ремесленник, хороший работник, но пока не мастер. Нужно делать живые вещи.
В камне мы прежде всего воплощаем сюжеты, которые связаны с русской культурой. Не продаём за границу, потому что мы, например, кентавра увидим так, а греки — по-другому. Это всё равно, что американцы снимут кино про русских — это всегда карикатурно. Но интерес к русской культуре есть, хотя и не феноменальный.
Камнерезное искусство — средство фиксации культурного кода. Изделие из камня переживёт любую живопись: не будет нас, не будет нашего языка, не будет наших городов, а фигурка, вырезанная из камня, может даже цвет не потерять.
Алексей Антонов
Камнерезный дом «ANTONOV»
Мой отец всю жизнь работал мастером по камню на сибирском гранитном карьере. В восьмом классе мне показали примитивные студенческие работы, а я не поверил, что такое могут делать ученики. Потом я поступил в художественное училище на специальность «резчик по художественной обработке камня». Со мной учился 41 человек, из них окончило всего 15, а как делом жизни этим занимаюсь я и еще пара человек.
У нас вечный спор: кто мы — художники-камнерезы или камнерезы-художники? Мы, к сожалению, камнерезы-художники: первым делом учились технологиям и от простого шли к художественной составляющей. Когда мы оканчивали училище, то уже получали награды на выставках ВДНХ. Вещи делали больше социальные, на злобу дня: бутылку из камня, а из неё — вьющиеся змеи из нефрита. Шли не от художественной составляющей и композиции, а от насущной проблемы в государстве, которую запечатлеть в камне даже не стоило.
Во время Первой мировой кустарные промыслы пришли в упадок, камень использовался, в основном, для создания приборов. Камнерезное искусство вернулось во времена СССР, когда прочные и красивые материалы понадобились для строительства метро, восстановления вокзалов, театров и больниц.
Меняться нужно, иначе мы ничем не будем отличаться от старых мастеров, а запоминают только тех, кто в чём-то был первым. Наша команда существует с 2000 года, мы внедрили в работу 3D-моделирование, придумали новые технологии. Для меня важно, чтобы работа из классических материалов, таких как камень и металл, выглядела свежо. Мы трансформируем традиции и делаем то, что впишется не только в музейные залы, но и в современные интерьеры. Сейчас, на мой взгляд, камень не должен быть массивным, грубым, тяжелым, теперь у нас нет ограничений в сложности, размере работы.
Если говорить о технологиях, то изделия из цельнорезанного камня — это тысячелетняя китайская школа, с ней нет смысла конкурировать. Нужно увидеть в камне форму, которую он диктует. Берешь кусок камня, вскрываешь корочку, посмотрел, какой цвет — сделал цветочек. Другой цвет — сделал лепесточек. На самом деле здесь большие ограничения для фантазии. Эта техника грешит очень дешевым исполнением, поэтому мы её используем только в определенных деталях.
Мы специализируемся на объёмной русской и флорентийской мозаике. В русской мозаике произведение набирают из одного куска камня, для флорентийской берут разные сочетания цветных камней. Внутренний каркас инкрустируется небольшими кусками камня, обрабатывается, все стыковки идут по кривым линиям: наш глаз воспринимает это природным изломом, кажется, что это естественная форма камня, а на расстоянии она воспринимается монолитом. В изделиях масса ноу-хау, начиная от создания глазного яблока и заканчивая ноготочками и имитацией структуры кожи.
В ювелирном и в камнерезном творчестве метр — это уже предел, а мы вышли на размер более метра, оставшись при этом в ювелирном качестве: детали можно смотреть под микроскопом. Одновременно осматривать миниатюру могут один-два человека, а вокруг скульптуры могут находиться десятки людей, и при этом на расстоянии двух-трёх метров видно красоту камня и формы.
Начав делать средний и большой формат, мы стали неинтересны коллекционерам, вещи стали дорогие, долгие, и мы решили творить независимо. Есть финансы на большие проекты — делаем большие, есть финансы на мелкие проекты — делаем мелкие. Несколько раз выставлялись зарубежом, сделали тореадора и фламенко с учетом их восприятия. Нашу тему — Бабу Ягу и Кощея — в Европе не поймут, они нашу мифологию и историю не знают и знать не хотят.
В ювелирном и в камнерезном творчестве метр — это уже предел, а мы вышли на размер более метра, оставшись при этом в ювелирном качестве: детали можно смотреть под микроскопом. Одновременно осматривать миниатюру могут один-два человека, а вокруг скульптуры могут находиться десятки людей, и при этом на расстоянии двух-трёх метров видно красоту камня и формы.
Начав делать средний и большой формат, мы стали неинтересны коллекционерам, вещи стали дорогие, долгие, и мы решили творить независимо. Есть финансы на большие проекты — делаем большие, есть финансы на мелкие проекты — делаем мелкие. Несколько раз выставлялись зарубежом, сделали тореадора и фламенко с учетом их восприятия. Нашу тему — Бабу Ягу и Кощея — в Европе не поймут, они нашу мифологию и историю не знают и знать не хотят.
Опубликовано в "Заповеднике"