5. Знакомство со следующими персонами, о которых хочется рассказать, произошли много позднее. Завершив длительную и тягомотную учебу в школе и институте, я уже служил в Горном в качестве МНС-а. У меня была куча знакомых. Более того, почему-то я многим нравился. Может быть, своим интеллектом, хорошими манерами, симпатичной внешностью и прочими положительными качествами, свойственными истинному таланту и представителю древней аристократии. Я собирал собственную библиотеку, много читал и производил впечатление интеллигентного человека.
Мой новый шеф Арнольд как-то пригласил меня на свой юбилей домой. Там среди гостей я познакомился с одним его другом Славой Ворониным. Тот преподавал на филологическом факультете в нашем университете. Мы разговорились, и я ему, естественно, тоже понравился. Возможно за мой рассказ, как я писал сочинение на вступительных экзаменах, в котором я подверг системному анализу образ женщины в русской литературе. Это мое сочинение отправили тогда на филфак в качестве учебного пособия. Он это сочинение не видел, но к моему подходу и оценке литературы и, особенно, женщин он отнесся весьма одобрительно. Это сочинение открыло мне мои писательские способности, объяснило мое строгое и ревностное отношение к к нормам и правилам языка.
Совсем недавно Слава побывал в США на стажировке, что в те времена было большой редкостью, и подарил мне американскую открытку с изображением Empire State Building с собственноручным посвящением. Открытка подписана октябрем 1970 г. Она стоит у меня в кабинете до сих пор.
Прошло всего две-три недели, когда вдруг Слава позвонил мне домой (и почему-то застал), и спросил, смогу ли подъехать сегодня вечером к Дому Книги. Не к главному входу с угла, а к служебному, с Невского проспекта. Я согласился. Когда мы встретились, Слава, показав пропуск, провел меня к лифту. Мы поднялись на верхний этаж, прошли по коридору и поднялись по длинной винтовой лестнице на самый верх. В итоге мы оказались с большой комнате внутри шара, венчающего купол дома Зингера. В комнате стоял большой овальный стол. По боковым стенкам стояли какие-то стремянки, ящики. За столом уже сидело пять-шесть человек. Слава меня с ними познакомил. Все они были редакторами из разных газет и журналов. Всех я не запомнил, но точно знаю, что среди них был редактор 16-й страницы Литературной газеты и «Клуба 12 стульев» Веселовский, а также редактор «Комсомольской правды».
Через некоторое время в комнату вошел высокий худой парень в светлом костюме и простой рубахе. Это был поэт Евгений Евтушенко. (У меня где-то сохранилась фотография этой встречи.)
Евтушенко был представителем группы поэтов эпохи «оттепели», в которой лидерство твердо занимал Вознесенский. За второе место на Олимпе боролись Евтушенко, Рождественский и Ахмадулина. Далее шла группа поэтов-бардов: Галич, Окуджава, Визбор и др. В конечном итоге, Евтушенко всех победил - он их просто пережил.
Разговоры шли в свободной форме. Все рассказали какую-либо историю. Самыми впечатляющими были, конечно, рассказы Веселовского.
Он рассказывал случаи из своей редакторской работы. Какие письма приходят в редакцию! Можно подумать, что у нас сплошные дебилы. Мне запомнилась история о том, как в редакцию пришел читатель с настоящим архитекторским проектом 16-этажного пивного бара с названием «Советский Союз». На вопрос, зачем Москве такой пивной бар, автор ответил, что это не просто пивной бар, но и электростанция. Ведь пиво, объяснил автор, это же мощное мочегонное средство. Поэтому вся жидкость из туалетов попадает в одну трубу, и с высоты 16-ти этажей будет направляться на турбину, расположенную в подвале, которая и будет вырабатывать электричество. В приложенной тетрадке приведены все расчеты, которые доказывают, что добытого с помощью пива электричества хватит не только для освещения всего бара, но и для соседних домов. На вопрос, почему пивная должна быть 16-ти этажной, автор ответил, что это сделано по числу Союзных Республик, входящих в Советский Союз и один общий, и олицетворяет дружбу народов через пиво и туалет. После долгих споров Веселовскому удалось уговорить автора отнести свой проект в журнал «Советский Союз», соответствующий названию бара.
Самые большие неприятности несли с собой изобретатели вечных двигателей. Вера в существование вечного двигателя столь же вечна. Фанатичные изобретатели с бешеными глазами долго монтировали свои установки и запускали их, прячась за шкафами. После некоторых испытаний, всегда неудачных и «требующих небольшой доработки» приходилось ремонтировать редакцию.
Слава рассказывал много интересного про Америку. Евтушенко читал отрывки своих стихов не специально, а по ходу разговора, к слову. Некоторое критическое отношение к нему со стороны братьев по цеху показалось мне не совсем оправданным, поскольку Евтушенко держался очень просто, совсем не кичился своей известностью. Впрочем, не мне об этом судить.
Мне тоже пришлось рассказать свою историю. При упоминании сталинских репрессий в стихах Евтушенко, я рассказал историю про Джона Митрофанова, моего сокурсника. Мы были на практике в Воркуте (1958 год), когда там еще оставались лагеря «ВоркутЛага». Джон в большом подпитии возвращался в общежитие от девушки по Воркутинскому тракту. Его нагнала колонна арестантов, которую вели охранники в лагерь с места работы. И арестанты затащили Джона внутрь колонны незаметно для охранников. Там в лагере он и заночевал. Но на утренней поверке в лагере оказался лишний заключенный. Включили сирены, закрыли все входы-выходы, провели перекличку с выходом. На плацу остался наш бедный Джон. Проспавшись и отрезвев, он не понимал: куда попал, кто все эти люди? Потребовалось несколько дней, чтобы лагерное начальство смогло связаться с Ленинградом и дождаться представителя института. Джон все это время жил в лагерном лазарете, но на работу его не водили.
История всем понравилась. Но больше ни с кем из этой компании я не встречался.
5. Арнольд Шабалин, мой первый шеф в институте был инициатором еще одного знакомства. Это было в тот же период пятилетки полной вольницы (1965 - 1970 гг.). Она началась после того, как моя мама, Клавдия Дмитриевна, построила себе кооперативную квартиру, и я остался единственным жителем огромной комнаты на Васильевском, площадью 37,15 кв.м. с семью окнами, антикварными книжным шкафом и овальным дубовым столом. Квартира находилась на 4-м этаже без лифта и со входом со двора. Поскольку высота потолка на всех этажах была более 3-х метров, 4-ый этаж соответствовал 7-му в современных домах. Лестница была тяжелая на подъем. В квартире было еще двое жильцов (семей), но они были тихие и мирились со всем, что происходило у меня.
Как-то летом Арнольд сделал мне предложение заработать немного денег: «Что, тебе помешают?». Дело в том, что один его знакомый по работе и бывший оппонент по диссертации академик Борис Иванович Нифонтов, проживающий в Москве, хочет снять мою комнату на несколько дней для встреч со своей любовницей. Комната моя его устраивает, а денег жалеть не будет. Мне было не жалко. Сам я мог временно переселиться в мамину квартиру, поскольку мама была на даче в Омутищах.
Через несколько дней Нифонтов приехал в Ленинград. Я с ним встретился на квартире, показал ему, где взять белье, передал ключи. Борис Иванович был тогда известным в научных кругах человеком. Сам по себе дородный высокий мужчина лет 55-ти с приятным голосом, простыми манерами. Мы шутили, сознавая всю пикантность договора. Конечно, я дал слово все хранить в тайне.
Я не стал бы упоминать об этом знакомстве, если бы оно не открыло для меня большие перспективы. Спустя несколько месяцев жена Нифонтова все-таки застукала мужа на измене и, как было принято тогда в СССР, пожаловалась в партком. Нифонтова изгнали из столицы и приговорили к ссылке, назначив его заместителем Президента Кольского филиала Академии Наук и директором Горного института в г. Апатиты Мурманской области. Прибыв на место, Нифонтов пригласил Арнольда возглавить лабораторию в Горном институте филиала. А для меня выхлопотал договор на научные исследования для комбината «Печенга-Никель». Так я получил самостоятельную тему для исследований, которая оказалась настолько перспективной, что впоследствии я смог продолжить эту тематику в Минсредмаше, написать кандидатскую и докторскую диссертации.
Мы еще несколько раз встречались во время моих командировок с отчетами в Апатиты, но общались сугубо официально и историю с моей комнатой не вспоминали.
6. Моя комната, как оказалось, занимала удивительное стратегическое положение. Она была равноудалена всего на одну остановку транспорта от трех важных объектов Васильевского острова. Во-первых, это Горный институт, в котором я работал сам, и в котором работало множество знакомых, стремящихся посетить мою комнату. Ко мне повадились молодые доценты с моей кафедры поиграть в преферанс. У меня устраивали вечеринки по разным поводам, на которые взбирались по тяжелой лестнице и проф. А.А.Борисов - заведующий моей кафедрой и другие профессора кафедры, проф. Б.В Бокий, заведующий кафедрой, по которой я учился студентом, и многие другие. О проф. Бокии будет отдельный разговор.
Во-вторых, на остановку в другую сторону располагался институт ВНИМИ АН СССР. Это родственный нашему академический институт, в котором работало много знакомых, начиная от моих однокашников, и кончая профессурой. Я многих знал лично. С некоторыми даже дружил. ВНИМовская профессура, как истинные горняки, была весьма неравнодушна к алкоголю.
Путь многих из них домой после работы пролегал через третью стратегическую точку. Это была знаменитая «Рюмочная» на Большом проспекте В.О., 68 сразу за рестораном «Балтика» в половине становки от моего дома в сторону залива. Там частенько встречались профессора Горного и ВНИМИ и сопровождающие их доценты и ассистенты. Туда захаживали и ученые других многочисленных институтов ближайшего окружения: ВСЕГЕИ, ВНИГРИ, Механобра, ВАМИ, ВНИИСКа. Их встречи иногда заканчивались горячими научными диспутами, но все в пределах корректных отношений. Жаловал это заведение своим вниманием и местный пролетариат, благо рядом были такие гиганты, как Балтийский завод, Сталепрокатный завод, Севкабель, Кожевенный завод и др.
Можно ли говорить, что там были недостаточно знаменитые люди? Нет! Они не были публичными знаменитостями, но в среде специалистов многие из них были весьма знамениты. Например, Григорий Николаевич Кузнецов, автор метода эквивалентного моделирования был ученым мирового уровня. А профессора С.Г. Кузнецов, Ставрогин, Ардашев, Воскобоев, Громов - все авторитетнейшие специалисты и при этом постоянные посетители этого заведения. Я бы назвал его Научным Дискуссионным Центром В.О. Естественно, всех этих знаменитостей я знал лично, общался с ними, а с некоторыми, в частности с Фридрихом Воскобоевым, даже дружил.
Отдельно нужно рассказать о Борисе Вячеславовиче Бокие, поскольку это подведет к описанию еще одной встречи со знаменитостями, хотя и сам Б.В. Бокий большая знаменитость. Вообще Бокие - очень знаменитое и обширное семейство Их было две ветви: одна петербургская, другая - украинская.
Самым знаменитым представителей первой ветви был Борис Иванович Бокий, выпускник Горного, зав.кафедрой, основатель аналитических методов проектирования горных предприятий. Его сын Орест Борисович Бокий был зав.кафедрой экономики в нашем институте. Я его хорошо знал и слушал его увлекательные рассказы о заграничных поездках. Родной брат Бориса Ивановича был тоже весьма знаменит. Это Глеб Иванович Бокий - революционер, сотрудник ВЧК и первый председатель Питерского ЧК. Он возглавлял операцию по перевозке В.И.Ленина из Германии в Россию, был основателем концлагеря на Соловках. Позднее расстрелян, но почему-то реабилитирован.
Борис Вячеславович Бокий представитель украинской ветви. Это человек с мировым именем. Он автор учебника, переведенного на 60 языков мира. Человек большого интеллекта и искрометного украинского юмора, грубоватого, но безобидного. У него было два сына: Волька и Славка. Волька работал в филиале ВНИМИ в Донецке, Славка учился годом раньше меня и работал на кафедре отца. Со Славкой мы знакомы со студенческих лет и далее судьба постоянно сталкивала меня с ним до самой его смерти. С Волькой мы встречались в Донецке, когда я ездил туда по поручению Коли Проскурякова, нашего ректора, для переговоров с заместителем министра угольной промышленности Украины.
В это же время туда приехал и Слава. Мы втроем даже сходили в театр. Просидев первый акт, оба брата заявили, что пьеса плохая, артисты играют плохо (хотя это был какой-то московский театр) и перешли в театральный буфет. Там мы просидели второй акт и вышли из театра вместе со всеми. Волька был безнадежный алкоголик и умер первым из семьи в поезде Москва-Ленинград от сердечного приступа.
Здесь я должен сказать, что все Бокии были алкоголиками. Борис Вячеславович, или как его все называли Б.В., при всем пристрастии к Бахусу весьма успешно работал проректором по научной работе, был председателем Ученого Совета, руководил кафедрой и рецензировал кандидатские и докторские диссертации.
В отличие от «Рюмочной» Б.В. предпочитал «Щель». Это легендарное заведение Ленинграда было на много порядков выше Василеостровской рюмочной и представляло собой буфет гостиницы «Астория». В этом неформальном центре города собиралась особая публика: депутаты и чиновники из Мариинского дворца, где располагался Горсовет, блюстители закона из городской Прокуратуры, офицерство из «Дзержинки», профессура из ближайших институтов и др. Здесь отдавали предпочтение коньяку вместо водки и бутербродам с красной икрой и семгой вместо кильки и колбасы.
Б.В. после работы ездил туда на трамвае №26. Но ездил не один, в окружении ближайших доверенных и приятных ему сотрудников (4-6 человек). К моему удивлению Б.В. включил в эту группу и меня. Вообще он почему-то относился ко мне очень хорошо. Он даже пытался женить меня на своей племяннице.
В «Щели» Б.В. сам оплачивал первую бутылку коньяка, разливая ее с аптекарской точностью поровну в любое количество стаканов. Дальнейшие желания оплачивало его окружение.
Славка был тоже сильный выпивоха. Мать и отец безнадежно боролись с его пристрастием. Больше всех переживала Валентина Алексеевна, которая была занята постоянным поиском тайников мужа и сына, в которых они прятали бутылки.
Я не был близким другом Славы, но он ко мне относился, как к старшему брату, хотя сам был старше меня на год. Он, как профессорский сынок, дружил с такими же дочерями и всегда знакомил их со мной. Сам он ухаживал за Таней Авершиной, дочерью академика Авершина, и дружил с Инной Слесаревой, дочерью бывшего заведующего нашей кафедрой. И, конечно, всех их приводил ко мне домой.
Два раза мы со Славой попадали одновременно на курсы повышения квалификации в Москве. Пользуясь своими родственными связями, ему удавалось получать билеты в недоступные места. Так, он нас сводил на закрытое Новодевичье кладбище, где мы видели и могилу Гоголя, и семейства Аллилуевых, и Василия Сталина. Конечно, видели памятник Хрущеву работы Эрнста Неизвестного и др. Благодаря нему мы попали на премьеру балета Д, Шостаковича «Золотой век» в Большом театре, на котором присутствовал Л.Брежнев со свитой.
Слава был баловнем института, «сыном полка». Ему много прощалось. Но за его мягкий характер, обостренное чувство справедливости, широкую эрудицию и абсолютную бескорыстность его любили все. Когда он умер, на его похороны пришло столько людей, сколько не приходило ни к одному профессору.
Вот такое предисловие нужно было сделать и упомянуть о знаменитых людях из науки, чтобы перейти к следующим персонам моих знакомств.
7. Как-то вечером мне на Васильевский позвонил Игорь Шелехов и сказал, чтобы я срочно приехал к Славе домой: у них интересные гости. Игорь относился к типу людей, которых я называю «прилипалами». Есть такие люди, которые, сами из себя ничего не представляя, навязчиво «прилипают» к известному человеку или к его детям, женам, всячески угождают, выполняют мелкие поручения и, конечно, везде сопровождают. Потом они позволяют себе высказываться от имени своего «патрона» и даже принимать за них кое-какие решения.
Сначала я вообще не хотел ехать и даже не стал собираться. Потом немного забеспокоился за Славу, и все-таки поехал. Семья Б.В. Бокия жила в большой квартире на наб. Крюкова канала (второй дом от угла от пр. Декабристов, напротив школы). На трамвае №15 от моего дома прямо до Театральной площади ехать недолго. Оказывается, у Славы в гостях были трое артистов из театра «На Таганке». Позже Шелехов мне пояснил, как они у него оказались.
Дело в том, что Слава часто (т.е. почти ежедневно) заходил в буфет Дворца культуры «Первой пятилетки», что на пр. Декабристов. Этот дворец - прекрасный памятник советского конструктивизма был безжалостно снесен в 2005 г. для строительства второй сцены Мариинки. Буфет Дворца культуры на втором этаже работал ежедневно, даже когда не было спектаклей. Там продавали и крепкий алкоголь и пиво.
С те дни во Дворце гастролировал московский театр «На Таганке» и Слава застал в буфете артистов театра. В должном подпитии он уговорил (очень культурно и доброжелательно, как он умел) некоторых из них зайти к нему в гости после спектакля. Трое согласились. Это был Владимир Высоцкий, Вениамин Смехов и Зинаида Славина. Последние, как я думаю, пошли, чтобы не оставлять Высоцкого одного. Их-то я и застал у Славы.
Надсмотрщики за Высоцким и Славой категорически запретили им пить водку. Поэтому на столе большой кухни, где устроились гости, стояли бутылки с портвейном и пивом. Высоцкий был со своей гитарой. Гости уже засиделись и собирались уходить. Мое появление задержало их, может быть, на часик.
Все трое москвичей были нашего возраста, просто одеты, ничем не отличались от нас. Как артист Высоцкий был еще мало известен, но о его песнях уже говорили. Мне он показался сценически не очень красивым, с хриплым и совсем не артистичным голосом. Но было заметно, что из этой троицы он является центральной фигурой: больно остальные около него увивались. Веня и Зина выглядели моложе и привлекательнее.
Славка уже хорошо принял, поэтому все внимание переключилось на свеженького, т.е. на меня. Я сказал, что ехал с Васильевского, и спросил, где они живут в Москве? Высоцкий сказал, что он арбатский парнишка, и тут же спел песню про «большой Каретный». Я высказался, что достаточно хорошо знаю Москву. Много ходил по Арбату, по его запутанным переулкам со старинными названиями: Кривоколенный переулок, Сивцев вражек. Но Каретные находятся совсем в другом районе Москвы.
Разговор перешел на вечную тему соперничества Москвы и Ленинграда. Я изложил свою теорию о питерской идее европейской имперской столицы и московского центра патриархальной монархии восточного типа. Высоцкий и Смехов бурно протестовали, считая основной идеей столицы - быть духовным православным центром всея Руси. Зина, как оказалось, ленинградка с Петроградской стороны, безоговорочно поддержала меня. Я завершил разговор, сказав, что Москва живет верой и силой, а Ленинград разумом и вольнолюбием.
Вскоре все засобирались домой. Я проводил гостей до стоянки такси у Маринки (вернее напротив Мариинки у скверика возле Консерватории), а сам поехал на свой Васильевский. Больше я с этими людьми не встречался. У меня не возникло какого-то восторженного впечатления от этой встречи. Лишь через несколько лет слава и репутация театра Любимова и его актеров выросла неимоверно. Вся страна слушала песни Высоцкого. А сам он стал кумиром поколения. Впоследствии похороны Высоцкого навели страху на московские власти, которые смертельно боялись стихийного выступления огромной толпы, собравшейся у Таганской площади.