Отчим, невменяемый после ежевечерней попойки, уже упал рядом с кухонным столом. На полу валялись клочки ватного одеяла, которое отдала соседка. Мать сидела, уронив на стол голову.
- Мамка, - тянула за рукав рваной ситцевой кофты Зойка, девочка лет десяти, - а бабушка Эльвира почему нам не пишет?
- О, господи, снова эта бабушка, - язык заплетался, из уголка рта тянулась нитка слюны, - сколько я тебе говорила – от-ка-за-лась она от нас, - глаза закатывались, голова падала на грудь, а потом – на стол.
Раздался плач ребёнка. Это полугодовалый Петька проснулся. Но мать скатилась на пол и ничего не слышала. Хорошо, что летом жарко. В Киргизии и осенью жарко, и зимой нормально.
Пришлось Зойке успокаивать ребёнка. Да и несколько раз за ночь вставать, как всегда, потому что Петька был полностью на плечах девочки. Без неё что бы с ним было, трудно сказать. Никакого выхода Зойка не видела, она только тихонько плакала и то при условии, что мать не увидит, иначе быть ей битой.
Мать, наверное, понимала, на какое дно скатилась, но ничего изменить не могла. Поэтому глаза дочери, полные вопросов и несчастья, не выносила, и даже считала дочь виноватой во всех бедах. Молодой алкоголичке было легче видеть неправым кого угодно, только не себя.
На утро отчим с опухшим лицом поднимался и уходил в надежде, что кому-то нужно будет вскопать, починить, исправить. Село у них большое, а работа в своём хозяйстве бесконечная. Может, повезёт, и тогда принесёт домой литр молока или чашку творога. Сожительница Изольда (с его стороны имя было предметом постоянных насмешек: ниже плинтуса, а туда же - Изольда), родившая ему сына, делала то же самое, только по женской части.
Пока мать с утра дома, Зойка решалась на вопросы: «Мамка, а кто сделал плохо, что бабушка не знает о нас – ты или она?». И как-то Изольда разговорилась: «Бабушка и дедушка были из обеспеченной и культурной семьи. Жили в Москве. Они удочерили меня, понимаешь? – Зойка кивала. – А во мне какая-то мерзость сидела, всё поперёк хотелось сделать. И хлебнули они со мной горюшка! Потом, когда узнала, что я им неродная, вообще сбежала. Нашли, конечно, но дедушка твой слёг и вскоре умер. Я, дурёха, обвинила Эльвиру Вадимовну и навсегда ушла из их дома».
- Так бабушка хорошая! – восклицала Зойка и очень хотела добавить слова о вине матери, но боялась.
- Жизнь не кинулась ко мне с объятьями, - подпёрла руками некогда красивое лицо Изольда и криво усмехнулась, - но Бог помог. Я встретила твоего отца. Он привёз меня сюда. Что уж он увидел во мне, а только всё изменил к лучшему. Десять лет с ним были настоящей жизнью.
Тут Изольда вскочила, ударила Зойку по лицу и закричала не своим голосом: «Уйди, сука! Разбередила все раны, скотина! Сколько сил мне нужно, чтобы забыть, так нет, явится, как змея подколодная, и ковыряет. Посуду мой, полы грязные. Я ушла».
Меняя Петьке одежонки, Зойка думала: «Значит, бабушка ничего не знает. Надо ей написать. Это же ясно, что она приедет и поможет».
С тех пор эта мысль ворочалась в ней, подобно неуёмному существу.
У подружки, к которой иногда приходила с братом на руках, чтобы поиграть, прихватила Зойка потихоньку двойной лист бумаги и шариковую ручку. С конвертом пришлось сложнее. Гуляла с Петькой специально около почты, и удача-таки выпала: увидела чистый конверт, кто-то обронил.
Как только мать и отчим, по обыкновению, отключились, девочка накормила брата полной бутылкой каши, чтобы спал долго, сама зажгла свечку.
«Дорогая бабушка Эльвира, пишет твоя внучка Зойка. Всё у нас было хорошо. Я три класса была отличницей. Но уговорил сосед переехать в Россию. Тогда многие стали уезжать. Мы продали свои дома и машины. Всю мебель погрузили на большую длинную машину. Мой папа Антон и папа соседского мальчика Олега хотели ехать на ней со всеми деньгами, а я с мамой и Олег с мамой – на поезде только с едой.
Перед отъездом папа Олега заметил, что бак протекает. Они решили запаять крошечное отверстие и не выгружать забитую машину. Все потом говорили, что нужна или не нужна какая-то пустота в баке. Как только они склонились и стали паять, машина и взорвалась. Папа Олега умер сразу, а мой ещё три дня мучился в больнице с ожогами.
Мы остались без жилья, без одежды и денег не было. Бабушка, я тогда и не поняла, как это страшно и как изменится моя жизнь. Олег с мамой позже уехали к родственникам, а моя мама стала пить. Нам дали жильё без света, без воды из крана, но есть колонка.
Нашёлся пьяница и стал жить с нами. Появился мой братик Петька. Забери меня, бабушка. Я не вынесу больше. Я отвечаю за малыша, мою, стираю, таскаю воду. Люди подают мне, как нищенке. И я беру, потому что всё надо. У нас есть книги от папы, но я не могу даже раскрыть, совсем нет времени.
Я знаю, ты хорошая, ты приедешь, ты спасёшь меня и Петьку».
Зойка ещё никогда не писала такие длинные тексты из головы. Устала. Глянула в окно. Чёрная ночь, чёрное небо – всё казалось беспросветным. Может, звёзды и светили, девочке было не до них. Дружок Олег с матерью как раз уезжали к родственникам в Москву. Мальчику она и сунула своё письмо и взяла с него клятву, что сбросит в почтовый ящик. Она помнила, что бабушка живёт в Москве. Разве мало знать город? Зато свой адрес она знала, его и написала.
Запечатав письмо в конверт, крупными печатными буквами, как в первом классе, написала: «МОСКВА. БАБУШКЕ ЭЛЬВИРЕ».
От мысли, что бабушка Эльвира прочитает письмо, вдруг ощутила невиданную радость, что она не одна, что скоро всё изменится, что сможет ходить в школу и читать книги, общаться с одноклассниками и никто не посмотрит на неё, как на побирушку. Зойка не скрывала, как до этого, своих слёз. Они были светлые, они были отдушиной.