Старуха уверяла, что как только она ночью хочет передохнуть, ей является ее кошечка.

Тосненские жители показали ему два дома. В одном жил сам рассказчик, в другом старуха. Последняя уверяла, что как только она ночью хочет передохнуть, ей является ее кошечка.

Иван Михайлович решил расспросить старушку, как же оно было и что видел рассказчик.

"Это было уж очень давно, дочка, сказал старик. Много воды с тех пор утекло, а я все помню. Уж не сказать, чтобы я там был, в том месте: мне и на улице глаза не глядели: так, одна только улица и улица большая.

Он начал рассказывать:

"Сперва я жил с братом на всем готовом, благо родитель нам домишко оставил. Жили, значит, на одних харчах. А потом, когда это случилось, отец помер: ведь он-то уж стар был, а меня-то с братом и не обошьешь. Ну, нас за это схоронили. А вот что, дочка: ведь не стал я больше жить на всю жизнь, не на том свете, видно. Назад я воротился: уж не знаю, как у нас дело вышло, только только переехала к нам жить тетя Настя. А домишку-то всего-навсего пять годочков: ничего в нем, конечно, не стало. А тут эта старуха и говорит:

В тесноте да не в обиде!

Пошла она утром доить, а он с той поры, она говорит, не ест, как подменили парня: так и ходит по хлебу. Да ведь у него был и какой-то друг там, в этом доме.

Ну, говорю, что же он, ты думаешь, домой пошел?"

А сам уж в уме не могу это себе представить и не могу понять, как это такое могло случиться.

Ты, дочка говорит она, поди-ка погляди, что у него там делается.

Вышла я, а у него на столе чашка остывает.

Как она это обговорила ему, что чашка у него остыла, я не знал: не моя она, я и думать об этом не хотел. Все свое ношу с собой".

Чувствовалось, что рассказчик отнесся к известию о "судьбе" своего гостя с равнодушием и даже некоторым презрением.