Жили мы в кемском посёлке, что по правую сторону реки. Домишка у нас был, прадедом построенный. Мамка померла, когда младшего моего брата рожала, вот мы и остались втроём на шее у отца: я – средний, Борька – первенец, ну, и, болезненный Петька, который мать только изнутри успел увидеть. Отец Петьку не любил. За глаза мамины: ясные большие, каждая звёздочка в них отражалась. А когда младший реветь начинал от батькиного ремня, слёзы из этих глаз катились чистые, точно из родника. Нас с Борей отец не трогал, даже когда выпивал. Да и чего ему нас был стегать? Борька на работу в город устроен был, я отличником заделался, надежды подавал, а вот Петька… Петька горазд был из дому убегать. На кладбище близкое бегал, где мать лежала. И до сумерек на её могиле слёзы лил, хоть и не знал её отродясь. Отец всегда знал, где Петьку искать. Сам себя уже не помня, выйдет за калитку и пойдёт, пьяный, на ходу ремень готовя, за Петей. Притаскивал его батя домой за шиворот, на крыльцо, как мешок картошки швырял, и стегал-стегал, пока тот сознания не потеряет. Боря в это время только домой из города ехал, меня отец в доме запирал, а чтоб я старшему ничего не рассказывал, грозил: «Хоть слово об этом Борису, так же на ничком валяться будешь». Ну а я чего? Мне самому тогда лишь первый десяток исполнился…я только и мог столбенеть у окна и смотреть-смотреть…а потом взглядом отца провожать, когда он бездыханного Петьку в дом затаскивал, на кровать клал, одеялом укрывал, будто так и надо. Через полчаса Борька уставший приезжал, а на утро, раньше всех нас подымался, и обратно в город ехал. И каждый божий день я из окна наблюдал, как из моего брата жизнь выбивают. И не замечал я, как у меня самого слёзы щёки прожигали, а сердце билось в такт ударам, что отец по спине Пети пускал.
Одним вечером отец не приволок младшего на крыльцо. Самого дома не было, я один в хате сидел. У окна. Ждал. Когда совсем смеркаться начало, меня не то дух какой, не то простое любопытство повело за дверь дома (отец не запер в этот раз). Отворил я и калитку, да пошёл к кладбищу, ведомый холодом за руку. Вот и кресты показались, плиты могильные…по гнилой тропинке между мертвецов я зашагал, вело меня к могиле матери. Вот в тумане и крест её покосившийся показался, ближе подхожу... вижу…тут меня будто ледяной водой окатили, а в горло свинец залили. На могиле матери отец над маленьким тельцем нависает, горло моему брату верёвкой затягивает. Петька ножками, ручками дрыгает…не сам. Конвульсии бьют махонького. Боле я не помню, что дальше было во всех подробностях. Но сознание оставило мне следующие картины …подымаю камень, размером с голову младенца. Медлю. Бегу. Сваливаюсь на отца. Тот лежит. Глаза мутные, непомнящие. Поднимаю обе руки, что камень держат. Удар. Ещё удар. Удар-удар-удар. Кровь отца с разбитого до черепа лба заливается ему в широко распахнутые глаза. Темнота.
Очнулся. Подползаю к Петьке, не верую тому, что отец его успел придушить. Наклоняюсь над головкой его. А он смотрит. В небо тёмно-синее смотрит, а в глазах его звёздочки отражаются. Сам Петька не двигается, не дышит, а глаза всё видят. Поднимаю голову, вижу – женщина в белой сорочке надо мной. В лицо вглядываюсь – слепая. Нет…не слепая. Глазницы пустые, а на меня с мёртвым братом глядит. Вложила она в свою холодную руку мою ручонку, да повела прочь от могил. Довела до калитки. Руку освободила. Спиной к дороге отошла. Смотрит. Я поворотил к крыльцу, сел. Смотрел в ответ. Послышалось тарахтенье рабочей машины. Боря домой возвращается.