Как и говорил в самом начале темы, я не претендую на оригинальность изложения. Поэтому, все, что я сейчас здесь скажу, не окажется новостью для тех, кто читал "Записки" А.П. Ермолова, В.И. Левенштерна, С.Н. Глинки, Ф.В. Ростопчина и др. Не для них, а для тех, кто не читал или сомневается.
Маленькое отступление. Когда-то очень, очень давно, в Советском Союзе, читая букинистическую литературу о войне 1812 года разных годов издания, я встречал разное написание фамилии главнокомандующего Москвы: и РАСТОПЧИН, и РОСТОПЧИН. Вот факсимиле подписи из письма его Лобанову-Ростовскому о начале Бородинского сражения. Видно, что граф писал свою фамилию через "О".
Итак. Общеизвестно, что Ф.В. Ростопчин не был зван на Военный совет в Филях. Но он, действительно, был на Поклонной горе утром 1 сентября, выехав из города в 6 часов утра, как и обещал народу в своей последней афишке 31 августа. Об этом в Записках у Ермолова читаем: " Шестой корпус генерала Дорохова направлен на Воробьевы горы, работа окопов продолжалась. Я нашел у князя генерала графа Растопчина, с которым он(как я узнал) долго очень объяснялся. Увидев меня, Растопчин отвел в сторону и спросил: " Не понимаю, для чего усиливаетесь вы непременно защищать Москву, когда, овладев ею, неприятель ничего не приобретет полезного? Принадлежащие казне сокровища и все имущество вывезены из церквей; за исключением немногих, взяты драгоценности, богатые золотые и серебряные украшения; спасены важнейшие государственные архивы. Многие владельцы частных домов укрыли лучшее свое имущество. В Москве останется до 50 тысяч самого беднейшего народа, не имеющего другого приюта". Весьма замечательны последние его слова: " Если без боя оставите вы Москву, то вслед за собою увидите ее пылающей". Граф Растопчин уехал, не получивши решительного ответа от князя Кутузова. Ему по сердцу было предложение графа Растопчина, но, незадолго пред сим, клялся он своими седыми волосами, что неприятелю нет другого пути к Москве, как чрез его тело. Он не остановился бы оставить Москву, если бы не ему могла быть присвоена первая мысль о том... 29 августа им подписано было повеление калужскому губернатору, о направлении транспорта с продовольствием из Калуги на рязанскую дорогу". Я оставил написание фамилии графа так, как написано в книге 1863 г. издания.
Записки Левенштерна на стр. 280-281 свидетельствуют: " Именно в этот момент из Москвы приехал граф Растопчин. Он спустился к генералу Барклаю и заперся с ним в своей хижине. Серьезные вопросы там были решены, сомнений нет. Вскоре был созван совет у князя, который шел достаточно долго. Туда были вызваны только выдающиеся генералы, такие как генерал Беннингсен, Барклай, Дохтуров, граф Остерманн, Коновницын, Ермолов и полковник Толль. Возобладало мнение генерала Барклая, поддержанное мнением Толля... Но с этого момента он (Растопчин - прим. авт.) не пренебрегал ничем для спасения города, вверенного его заботам. Он решил использовать свою потерю (Москву - прим.авт.), испортив ее основательно. Легковоспламеняющиеся вещества были заложены в нескольких домах, и по городу прошел отряд наемных поджигателей во главе с несколькими назначенными им офицерами полиции. Граф Растопчин даже предусмотрительно взял с собой помпы и все другие пожарные приборы. Эти меры принесли желаемый успех..." В разговоре с С.Н. Глинкой Ростопчин отмечал, что семью вывез из Москвы еще до 30 августа, а 15 июля на Дворянском собрании " отважился "высказать свое мнение по поводу оставления Москвы.
Теперь послушаем самого Ф.В. Ростопчина, которого матушка-императрица Екатерина Великая охарактеризовала так: "..большие глаза, большой лоб и большой ум." По его воспоминаниям:" Наша армия только что прибыла на гору, называемою Поклонной, и остановились на большой Смоленской дороге в расстоянии одного лье (5,556 км - прим.авт.) от заставы. С первого же взгляда я заметил большое смятение. Я нашел кн. Кутузова сидящим и греющимся около костра, он был окружен генералами, офицерами генерального штаба и адъютантами, прибывшими со всех сторон и испрашивашими приказаний. Он отсылал тех и других то к ген. Барклаю, то к Бенингсену, а иногда к квартирмейстеру, полк. Толю, бывшему его фаворитом и достойным его покровительства. Кутузов встретил меня чрезвычайно вежливо и отвел в сторону, так что мы оставались наедине по крайней мере, с полчаса. Тут-то мне впервые случилось беседовать с этим человеком. Беседа оказалась весьма любопытная в отношении низости, нерешительности и трусливости начальника наших армий, который должен был быть спасителем Отечества, никогда ничего не сделал и, несмотря на то, был почтен этим славным прозвищем. Он объявил мне, что решился на этом самом месте дать сражение Наполеону. Я заметил ему, что местность позади позиции представляет довольно крутой спуск к городу, что если несколько потеснят линию наших войск, то они, вперемежку с неприятелем, войдут в улицы Москвы, что вывести оттуда нашу армию не будет никаких средств... Он все продолжал уверять меня, что его не заставят сойти с этой позиции, но что если бы , по какому-либо случаю, должен был отступить, то направится на Тверь. На замечание мое, что там не хватит продовольствия... у Кутузова вырвались слова:" Но ведь надо прежде всего позаботиться о севере и прикрыть его". Он имел в виду резиденцию императора... Я спросил, не думает ли он стать на Калужской дороге, по которой направляются все подводы из внутренних губерний? Он отвечал мне уклончиво, и причиною тому было, что корпус Неаполитанского короля после Бородинского боя двинулся в означенном направлении, а он избегал встречи с ним. Он стал разговаривать о битве, которую готовится дать, прося, чтобы я через день приехал к нему с архиереем и обеими чудотворными иконами Богоматери, которые он хотел пронести перед строем войск, впереди должны были идти священники, читать молитвы и кропить воинов святой водой. Затем он просил меня прислать ему несколько дюжин бутылок вина и предупредил, что завтра еще ничего не будет... Мы вернулись с ним к костру, где собравшиеся генералы спорили между собою. Дохтуров, который должен был командовать левым крылом, пришел объявить, что нет возможности провести артиллерию по причине обрывистых речных берегов и крутой горы. Я заговорил с Барклаем, и он сказал мне:" Вы видите, что хотят делать; единственное, чего я желаю, это - быть убитым, если сотворят такое безумие и станут драться там, где мы теперь стоим." Бенингсен, которого я не видал со дня смерти Императора Павла, тоже подошел, чтобы поговорить со мною. Я преодолел отвращение, внушаемое мне Бенингсеном, и узнал от него, что он не верит в сражение, возвещаемое Кутузовым, что они сами не знают, сколько у них людей под ружьем, и что за отступлением, которое являлось необходимым, последует занятие Москвы неприятелем. Солдаты глядели угрюмо, офицеры - уныло; бестолковщина была повсюду, всякий совался со своим мнением или спорил со всеми. Накануне вечером Кутузов просил у меня присылки шанцевого инструмента; я послал ему полные 10 телег, но офицер, имевший поручение сдать их, пришел доложить мне, что никто не хочет их принимать. Через полчаса он опять явился испрашивать моих приказаний, так как нашел телеги без лошадей, отобранных силой. Не зная, к кому обратиться, чтобы просить о возвращении лошадей, я приказал офицеру бросить и телеги, и инструменты и вернуться со своими людьми в Москву пешком... В этот же день Кутузов, пообедав и отдохнув по обыкновению, собрал военный совет, на который пригласил своих генералов для совещания о том, какое решение принять, то есть защищать ли Москву или оставить ее неприятелю. Из 8 или 9 генералов, присутствовавших на совете, только один предложил немедленно идти вперед и атаковать Наполеона, ... Прочие генералы поставили на вид настоящее пчальное состояние нашей армии и подали голос за отступление. Кутузов был того же мнения и объявил, что пройдет через город ночью и направится на Рязанскую дорогу. При этом случае он оказал мне большую услугу, не пригласив меня на неожиданный военный совет, потому что я тоже высказался бы за отступление, а он стал бы впоследствии ссылался на мое мнение для оправдания себя от нареканий за отдачу Москвы неприятелю..." Он оставил Поклонную Гору, упросив Кутузова взять на побывку своего 17-летнего сына, раненого в Бородинском сражении.
Около 8 часов вечера 1 сентября , как пишет Ростопчин, он получил письмо от Кутузова через своего адъютанта Монтрезора с сообщением об отступлении. Обратите внимание, письмо пришло тогда, когда только начался Совет! Дальше можно перечислять его деятельность прямо-таки по пунктам. 1). Тотчас вызвал он обер-полицмейстера Ивашкина и приказал отправить по просьбе Кутузова всех свободных полицейских в качестве провожатых на Рязанскую дорогу, на рассвете 2 сентября со всеми своими людьми, 64 пожарными трубами с их принадлежностями и отправиться во Владимир. 2). Коменданту и начальнику Московского гарнизонного полка Брозину Василию Ивановичу отдан приказ покинуть Москву. 3). Посылает своего адъютанта к архиерею с повелением от имени государя покинуть Москву и взять с собой обе иконы Божией Матери. Одна висела в Кафедральном соборе, другая в Иверской часовне (Иверские или Воскресенские ворота). Здесь возникли трудности, которые пришлось преодолевать хитростью, так как народ уже 3 дня высылал ночные дозоры для охранения этих икон и кафедральной люстры, которую пришлось снимать бы дня три. Но больше всего Ростопчина беспокоили раненые и больные. 4). Дней за пять он приказал выставить за Рогожской (Рязанской) заставой в поле около 5 000 повозок с упряжками, и при них довольно сильный караул для того, чтобы крестьяне ночью не убежали. Начальнику транспорта было предписано не отпускать ни одной подводы без приказания. На эти подводы было положено, по словам Ростопчина, более 20 000 наиболее слабых, остальные, хотя и не без суматохи и споров, последовали за ними пешком. Этот караван на четвертые сутки прибыл в Коломну, а затем какая-то часть их по Оке в Рязань под присмотром профессора Лодера. 5). Затем он посылает камердинера на дачу в Сокольники, чтобы взять там только два портрета: один с изображением жены с семьей, другой с изображением Павла I. Все остальное, стоившее полмиллиона, как говорит Ростопчин, он решил оставить, хотя для эвакуации всего хватило бы 20 подвод. 6). Когда "я укладывал в мою шкатулку те бумаги, которые хотел взять с собой, я услышал рядом с моим кабинетом вопли и рыдания", - пишет он далее. Это были три грузина, которые объявили ему, что были забыты попечительством г. Валуева две царевны, две княжны и экзарх Грузии. В результате им раздобыли 15 лошадей и все эти потомки грузинских царей отправились в путь - царевны в каретах, а их дворня пешком. 7). Дальше он пишет:" Я не имел ни минуты свободной. Беспрестанно приходили ко мне люди всяких сословий: одни просили повозку, другие - денег, так как не имели средств выбраться из города; один известный мне полицейский офицер пришел весь в слезах, ведя за собою своего 3-летнего ребенка, о котором мать при отъезде забыла. Я сделал все, что мог, для удовлетворения просьб этих несчастных. Что касается денег, я роздал их столько, что выехал из Москвы человеком одновременно самым богатым и самым бедным, так как увозил с собою 130 000 руб., оставшиеся у меня из экстраординарных сумм, и 630 руб., собственно мне принадлежащих". 8). Ростопчин находит 5 человек добровольцев полицейских офицеров и 1-го назначает сам для для того, чтобы они, переодетыми, остались в Москве и приносили ему сведения о из занятого врагом города о состоянии неприятеля и самой столицы ("по возвращении моем я всех их там встретил, и они были щедро награждены Государем"). 9). Около 11 часов вечера он принял принца Виртембергского и герцога Ольденбургского, которые приехали упрашивать его отправиться к Кутузову и уговорить последнего не оставлять Москву. 10). После них к графу прибыло еще 6 человек "из хороших фамилий" с той же просьбой . 11). Около полуночи Ростопчин отправляет Александру I с курьером письмо с известием об оставлении Москвы. 12). Уже под утро к нему является Загряжский, состоявший в должности шталмейстера при Павле I. "Это был человек пошлый, враль и барышник" (Ростопчин). Он говорил, что жена не прислала ему лошадей из деревни, а все свое ценное уже зарыл в своем саду, и в связи с этим хотел бы остаться в Москве, чтобы оберегать "оное". В результате Загряжский остался в городе и представился Коленкуру, которого знал еще тогда, когда Коленкур покупал у него лошадей для себя, будучи послом в России. В занятой французами Москве Загряжский заботился устройством конюшни Наполеона и фабрики для починки седел французской кавалерии. Наконец, в 10 часов утра все было готово для отъезда. 13). Ростопчин находит своего 17-летнего сына, выходящим из комнаты, где висели портреты его матери и сестер, с заплаканными глазами. Вместе с ним он "спустился на двор, чтобы сесть на лошадь, и нашел там с десяток людей, уезжавших со мною".
Дальше следует описание расправы с Михаилом Верещагиным, которое я здесь опускаю, так как это отдельная тема для рассмотрения, и следую дальше по записям Ф.В. Ростопчина. "Я сел на лошадь и выехал со двора и с улицы, на которой стоял мой дом. Я не оглядывался, чтобы не смущаться тем, что произошло. Глаза закрывались, чтобы не видеть ужасной действительности, и приходилось отступать назад перед страшной будущностью. Я остановился на одном из бульваров, выжидая, когда один из ординарцев моих приедет с донесением, что неприятель уже в городе.... Ординарец мой возвратился с донесением, что Милорадович с нашим арьергардом уже прошел через Арбатскую улицу и что неприятельский авангард непосредственно за ним следует. Я напра тоговил лошадь мою к Рязанской заставе и у моста через Яузу, думая обогнать один из наших конных отрядов, увидел, что это кн. Кутузов с своим конвоем. Я поклонился ему, но не хотел говорить с ним, однако он сам пожелал мне доброго дня, что можно было бы принять за сарказм, сказал: " Могу вас уверить, что я не удалюсь от Москвы. не дав сражения". Я ничего не ответил ему, так как ответом на нелепость может быть только какая-нибудь глупость". Не доезжая до моста он был остановлен кучкой раненых офицеров, человек в 10, идущих пешком. Они попросили у него денег, так как у них ничего не было. С большим трудом ему удалось пробраться через загроможденную людьми и повозками заставу и уже за услышать три пушечных выстрела в Кремле, возвещавших о разгоне собравшегося там народа. "Долг свой я исполнил, совесть моя безмолвствовала, так как мне не в чем было укорить себя и ничто не тяготило моего сердца; но я был подавлен горестью и вынужден завидовать русским, погибшим на полях Бородина. Они умерли, защищая свое Отечество с оружием в руках и не были свидетелями торжества Наполеона".
Глава III. События в Москве после Бородинской битвы. Армия оставляет Москву.
О несчастном "изменнике" М.Н. Верещагине, убитом 2 сентября 1812 года.