— Да что ты будешь делать! — возмутился Андрей.— Что с тобой случилось-то, ты можешь мне сразу сказать, или нет? Чего ты тянешь?

— Да что ты будешь делать! — возмутился Андрей.

— Что с тобой случилось-то, ты можешь мне сразу сказать, или нет? Чего ты тянешь?

— Ты не перебивай меня. Ты хочешь слушать — слушай. А не хочешь — сиди вот, чай пей. Развоевался тут!

— Ладно, ладно… Молчу я. Молчу. Нем, как лосось дальневосточный, консервированный, — примирительно сказал Андрей. — Продолжай.

— Ну вот… Я на Проспекте Мира вылез, было у меня чая с собой полкило… Патроны мне нужны были, к автомату. Думал сменять. А там у них — военное положение. Боеприпасы не меняют. Я одного челнока спрашиваю, другого — все отнекиваются, и бочком-бочком — в сторону от меня отходят. Один только шепнул мне: «Какие тебе патроны, олух… Сваливай отсюда, и поскорее, на тебя, наверное, настучали уже. Это тебе будет мой дружеский совет». Сказал я ему спасибо и двинул потихоньку обратно в туннель, и на самом выходе останавливает меня патруль, и со станции — свистки, и еще один наряд бежит. Документы, говорят. Я им — паспорт свой, с нашим станционным штампом. Рассматривают они его так внимательно и спрашивают: «А пропуск ваш где?». Я им — так удивленно — «Какой такой пропуск?». Выясняется, что чтобы на станцию попасть — пропуск обязательно получить, при выходе из туннеля столик такой стоит, и там у них канцелярия. Проверяют личность, цели, и выдают в случае необходимости пропуска. Развели, крысы, бюрократию… Как я мимо этого стола прошел — не знаю… Почему меня не остановили эти обормоты? А я теперь — патрулю это объясняй. Стоит такой стриженый жлоб в камуфляже, и говорит: проскользнул! Прокрался! Прополз! Просочился! Листает мой паспорт дальше — и видит у меня там штампик Сокольников. Жил я там раньше, на Сокольниках… Видит он этот штамп и у него прямо глаза кровью наливаются. Просто как у быка на красную тряпку. Сдергивает он с плеча автомат и ревет: руки за голову, падла! Сразу видно выучку. Хватает меня за шиворот и так, волоком, через всю станцию — на пропускной пункт, в переходе, к старшему. И приговаривает: подожди, мол, сейчас мне только разрешение получить от начальства — и к стенке тебя, лазутчика. Мне аж плохо стало. Оправдаться пытаюсь, говорю: «Какой я лазутчик? Коммерсант я! Чай вот привез, с ВДНХ.» А он мне отвечает, что, мол, он мне этого чая полную пасть напихает и стволом утрамбует еще, чтобы больше вошло. Вижу, что неубедительно у меня выходит, и что если сейчас начальство его даст добро, отведут меня на двухсотый метр, поставят лицом к трубам и наделают во мне лишних дырок, по законам военного времени. Нехорошо как получается, думаю… Подходим к пропускному пункту, и жлоб мой идет советоваться, куда ему лучше стрелять. Смотрю я на его начальника, и прямо камень с сердца — Пашка Федотов, одноклассник мой, мы с ним еще после школы сколько дружили, а потом вот потеряли друг друга…

— Твою мать! Напугал как! А я то уже думал что все, убили тебя… — ехидно вставил Андрей и все люди, сбившиеся у костра на двухсот пятидесятом метре, дружно загоготали.

Даже сам Петр Андреич, сначала сердито взглянув на Андрея, а потом не выдержав, засмеялся. Смех раскатился по туннелю, рождая где-то в его глубинах искаженное эхо, непохожее ни на что жутковатое уханье… И прислушиваясь к нему, все понемногу затихли.

И тут из глубины туннеля, с севера, довольно отчетливо послышалось те самые подозрительные звуки — шорохи, и легкие дробные шаги.

Андрей, конечно, был первым, кто все это расслышал. Мгновенно замолчав и дав остальным знак молчать тоже, он поднял с земли автомат и вскочил со своего места. Медленно отведя затвор и дослав патрон, он бесшумно, прижимаясь к стене, двинулся от костра — в глубь туннеля. Артем тоже поднялся, очень любопытно посмотреть было, кого он упустил в прошлый раз, но Андрей обернулся и шикнул на него сердито, и он послушно опустился на место.

Приложив автомат прикладом к плечу, Андрей остановился на том месте, где тьма начинала сгущаться, лег плашмя, и крикнул: «Дайте света!»

Один из его людей, державший на готове мощный аккумуляторный фонарь, собранный местными умельцами из старой автомобильной фары, включил его, и луч света, яркий до белизны, вспорол темноту. Выхваченный из мрака, появился на секунду в их поле зрения неясный силуэт — что-то совсем небольшое, нестрашное вроде, которое тут же стремглав бросилось назад, на север. Артем, не выдержав, заорал что было сил: «Да стреляй же! Уйдет ведь!»