Знаешь, я никогда не была в Москве, только по телевизору её видела

— Принципиально? — Не знаю. Просто не курю. Не хочется. — А глаза почему грустные? Устала с дороги? Лариса помолчала, задумчиво вычерчивая чайной ложечкой узоры на поверхности стола. — Вы совсем другие, — наконец сказала она. — Кто это мы? — Вы, москвичи. У вас жизнь другая. И сами вы другие. — И какая же у нас жизнь? — Яркая, громкая, интересная. И страшная. Я бы не смогла здесь жить. Знаешь, я никогда не была в Москве, только по телевизору её видела, ну в книжках ещё читала, рассказы слышала. И мне всегда казалось, что жить в Москве — это самое большое счастье. Кому удалось, тому повезло, а все остальные должны к этому стремиться. Магазины, рестораны, широкие улицы, машины заграничные — как в кино про Европу. — Верно, — согласилась Настя. — Тогда почему тебе страшно? — Вы чужие. Вы все чужие друг другу. И неправильные. — В чём? — Во всём. Суетливые, суматошные, деловые, озабоченные. А главного рядом с собой не видите. Насте стало интересно. Надо же, она и не подозревала, какая у неё племянница. — И что же главное? Что мы должны увидеть? — Себя, наверное, — Лариса снова улыбнулась, — и других людей рядом с собой. Ты знаешь, например, что у дяди Лёни и тёти Нади сосед наркоман? — Нет, — удивлённо протянула Настя. — В первый раз слышу, они мне ничего не говорили. — Правильно, не говорили, потому что сами не знали. — Тогда откуда тебе это известно? — Я видела его, — просто сказала Лариса. — Он выходил из квартиры, и я на него посмотрела. Если бы твои родители хоть раз внимательно посмотрели на него, они бы тоже увидели. Я вообще не понимаю, как вы можете так спокойно жить. Пока мы добирались с вокзала, я смотрела на прохожих, ведь каждый пятый из них наколотый, если не больше. Потом ещё дядя Лёня водил нас с Юркой по Москве, я тоже внимательно смотрела на людей. Я знаю, как выглядят те, кто колет героин, и когда я иду по вашему городу, мне становится страшно. Неужели вы не понимаете, что происходит? Или вот ещё. Пока мы шли от платформы к площади, где дядя Лёня оставил машину, и потом в метро, когда гуляли, я видела много нищих. Они просили милостыню. Калеки, инвалиды, старики. Я хотела подать одному, но дядя Лёня мне запретил, а потом, в машине уже, объяснил, что из всех московских нищих только, может быть, полпроцента настоящие, а остальные организованы в бригады и превратили попрошайничество в бизнес. И никакие они не калеки, все их шрамы на лицах нарисованные, а припадки, которыми они якобы страдают, не более чем актёрская игра. Конечно, среди них есть настоящие безногие или безрукие, но всё равно они работают на организацию, а не просят милостыню на хлебушек лично для себя. В общем, с голоду они не умирают. Я сначала не поверила, но дядя Лёня сказал, что это правда, потому что он сам милиционер и знает точно. Настя, ну в какой нормальной голове это может уложиться? Ведь люди им подают, значит, они им верят, а эти профессиональные попрошайки, выходит, наживаются на чужом добросердечии, на способности людей сочувствовать и жалеть ближнего. В маленьком городе это невозможно. Там ТАК никогда не обманут.