Первый рассказ из цикла "(Не)нормальные люди".
Приятного чтения!
Уже который день по задумчиво-серым улицам гулял дождь. Капли, одна за другой, рождались в затянутом сизой дымкой небе, срывались вниз, отражаясь в золотой россыпи городских огней и падали, умирая, в вязкую, противную коричневую грязь. Сквозь прозрачные, как стекло, стены воды неугомонно сновали туда-сюда по своим делам люди; они, вечно занятые и спешащие жить, считали, вероятно, что дождевая пелена сама расступается перед ними, пропуская вперед, но на самом деле это они бесцеремонно разрывали хрустальные капли в бесцветных порывах своих бесцветных чувств. Тусклая толпа прятала свою бесцветность под яркими зонтами, наполняя собственную жизнь будто-бы-смыслом; казалось, если попытаться заглянуть в одно из играющих в эти странные прятки лиц – вовсе никакого лица не увидишь. Разве только бледную, немую пустоту.
Где-то в бесконечном мире бесцветных улиц таилось несколько людей, чьи чувства были далеко не бесцветны.
…
Первая сидела на подоконнике в пустой квартире, не в силах унять слёз. Только что её жизнь, мечты, надежды, то, что составляло само её существо – всё превратилось в пепел. Но душа была ещё жива и, обожжённая, истекала кровью и оплакивала навеки утерянное. Не стоило этого делать, с самого начала не стоило. Нужно было как обычно оставить свои глупые стихи при себе, а не публиковать в Интернете, на суд всем и каждому. Да и кто она такая, чтобы претендовать на внимание – и тем более одобрение – публики? «Что это за бред?», «Удали пока не поздно!», «Всем плевать на твоё нытьё!» - вот и всё, что она заслужила. Повезло ещё, что комментарии писали обычные люди; а вдруг её «творчество» попалось бы на глаза настоящему поэту, который устроил бы ещё худший разбор полётов? Подумать страшно! Правы люди: ничего у Первой не выйдет. Говорят, кстати, что настоящий поэт не боится толпы. А она… вот именно.
Разозлившись на саму себя, Первая резко вскочила на ноги. Потом, повинуясь внезапному порыву, торопливо надела куртку и выбежала из квартиры. Ветерок от захлопнувшейся двери легко качнул кроваво-красный рубиновый кулон на шее.
…
Второй стоял под навесом у подъезда, опираясь на стену – земля уходила из-под ног. Лучший друг, тот, с кем они всю жизнь провели вместе, только что предал его. Ушёл навсегда, на прощание бросив лишь ядовитое «Ты для меня теперь бесполезен». Что это за постановка вопроса – «бесполезен»? Разве друзья нужны ради какой-то туманной выгоды, а не для того, чтобы поддерживать друг друга и делиться сокровенным? Видимо, они и впрямь слишком разные. Второй всю жизнь был неисправимым романтиком и мечтателем, неизменно верившим в людей, а друг его – циником, стремившимся брать от жизни всё и «отрываться по полной», раз уж эта «гнилая» планета ничего более не способна предложить. Казалось, они уравновешивали и дополняли друг друга, ведь противоположности должны притягиваться. Ага, как же! Так притянулись, что аж отталкиваться стали! Почему, кстати? Бывший друг ведь так и не объяснил причину их разрыва. Неужели всему виной отказ Второго отправляться на очередную вечеринку в сомнительной компании? Но он же прав – ни к чему хорошему поход туда не привёл бы. Хотя какая теперь разница. Было двое – остались один и один, каждый сам по себе.
Ведомый обидой, непониманием и зарождающейся злостью, Второй вышел из-под навеса и побрёл, не замечая дождя, в неизвестном даже ему направлении. Холодные капли стекали по рукавам его издевательски-яркой оранжевой куртки.
…
Третий скользил невидящим взглядом по витрине какого-то магазина, глубоко погружённый в свои мысли. Сколько он себя помнил, он старался быть душой компании, заводилой, весельчаком – лишь бы его заметили, приняли, полюбили. Неважно, где – с родителями, в школе, в компании друзей – он всегда был готов развеселить и подбодрить любого и помочь в любой беде. Улыбка почти никогда не сходила с его лица. И всё же – чем взрослее становился Третий, тем реже кто-то улыбался ему в ответ. Казалось, люди вокруг намеренно игнорируют всю радость жизни и предаются грусти (он как раз где-то читал, что пребывать в депрессии сейчас модно). Говорили о чём угодно: о продажных политиках, злых учителях, нехватке денег – но только не о том, как красиво рассветное солнце, сколько в последнее время вышло забавных фильмов и сколько всего хочется успеть в будущем. Он верил, до последнего верил, что всё изменится – нужно лишь подождать. Последней каплей стали слова матери: «Будь серьёзнее, как все разумные люди! Подумай о поступлении, о карьере, да хоть о чём-то! Вот безмозглого бездаря воспитала!». Разве оптимизм – признак отсутствия ума? Что он, виновен, что видит мир чуточку лучшим, чем его видят другие? И вообще, он сто раз уже думал обо всех этих «серьёзных вещах», просто они не вызывали у него суеверного ужаса, как у сверстников, и он не ныл направо и налево о тщетности бытия. Кто вообще решил, что так – неправильно, а так, как они – правильно и «разумно»?.
Третий поднял глаза от витрины и зачем-то уставился вдаль, туда, куда уходила бесконечная вереница уличных фонарей и уносились истошно ревущие машины. Слабый ветерок устало шевелил съехавшую набок намокшую жёлтую шапку.
…
Четвёртая сидела в своей машине, тупо постукивая пальцами по рулю. Она попала в пробку – не только на дороге, но и в жизни. Это был тупик, полный провал, конец всего. Её, самую старательную, ответственную и исполнительную сотрудницу, просто взяли и выгнали с работы! А всё из-за какой-то дурацкой подписи, которую она якобы не там поставила! Причём Четвёртая была уверена, что вообще не трогала тот документ – скорее всего, завистливая коллега, давно мечтавшая занять её место, так бесчеловечно подставила её. Но начальник и слушать ничего не стал. «Вы уволены» - вот вся благодарность за годы трудов! Верно сказал какой-то мудрец: сто раз поступишь правильно – никто не вспомнит, один раз ошибись – никто не даст забыть. Начальнику ничего не сделается – покричит, поскрипит зубами, найдёт новую работницу, и дело на этом для него закончится. А Четвёртой куда деваться? То, что на неё накричали, ещё полбеды. Другое дело, что на новую работу по щелчку пальцев не устроишься, а нужно на что-то жить и что-то есть. А ещё ипотека… За что ей всё это?!
Наконец-то пробка рассосалась. Четвёртая поправила очки в изумрудно-зелёной оправе и тронулась с места. Вот только ехала она не домой.
….
Пятая сидела на последней паре в университете, но почти не слушала преподавателя. Не потому, что ленива или уже и так всё знает – просто после того унижения, что она испытала, сосредоточиться на учёбе было невозможно. Она всегда осознавала, что во многом отличается от других – характером, интересами, мыслями. Это даже нравилось ей: так ведь жить гораздо интереснее, или, как она бы сказала, многомернее… многомИрнее. Да, именно так – она была убеждена, что на свете есть вещи, неподвластные человеческому разуму, непостижимые, магические; в том, что во Вселенной существует множество параллельных миров, она даже не сомневалась. Пятая ничуть не стеснялась своей веры и никогда не скрывала её – разве что специально не поднимала эту тему. Для неё не было секретом, что многие считают её странной – ну и пусть. Но то, что произошло в этот день, совершенно выбило её из колеи. На перемене в беседе с одногруппниками Пятая призналась, что уверена в существовании параллельных миров и сама хотела бы побывать хотя бы в одном из них, а затем показала книгу о паранормальных явлениях, которую увлеченно читала уже несколько дней (она бы и раньше об этом сказала, но подходящей возможности не представлялось). Что тут началось! «ПараНенормальная!», «Идиотка!», «Шизанутая!» - неслось со всех сторон. Некоторые хватались за животы от смеха, некоторые вертели пальцем у виска, некоторые снимали происходящее на телефоны. Пятая молчала, лишь открывая рот как выброшенная на берег рыба. А что тут скажешь? Она думала, что здесь, в университете, она оказалась среди взрослых людей, готовых выслушать и уважать любую точку зрения. Тем более что, даже если её взгляды нельзя должным образом подтвердить, их нельзя и опровергнуть. Кто же знал, что всё так обернётся!
Наконец невыносимая, мучительно долгая пара подошла к концу. Пятая надела верхнюю одежду, набросила светло-голубой платок и вышла из университета, желая оказаться как можно дальше от своих мучителей.
…
Шестой сидел на ступеньках поликлиники, из которой только что вышел, сжимая в руке выписанный ему рецепт. Ничего серьёзного – всего лишь лёгкий нервный срыв, нужно лишь немного попить таблетки, и всё наладится. Нет, его беспокоил не диагноз. Ему не хотелось выглядеть уязвимым, показывать, что он не смог легко со всем справиться. Молодой, сильный парень – куда ему нервы-то лечить? Он ведь не душевнобольной и не слабак. Ну, работает почти без выходных, ну, воспоминания из детства кое-какие тяжелые есть – только и всего. Да и как на него будут коллеги смотреть? Непременно ведь спросят, почему его целый день на работе не было – впервые за все эти годы, и придётся всю правду выложить. Наверняка они поделятся на два лагеря. Одни будут охать и вздыхать, класть руку ему на плечо и притворно сочувствовать, втайне над ним посмеиваясь. Другие же закатят глаза и бросят Шестому презрительно: «Что ты выдумываешь? Разленился просто вконец! Вон, во времена моей бабки по шесть детей воспитывали – и без всяких срывов. Напридумывают себе болезней и сидят, страдают!». Можно подумать, он просил себе это состояние! Да он всё бы отдал, чтобы избавиться от него! Как теперь жить, как теперь работать, как, как, как?!
Шестой наконец встал и спустился по ступенькам. Он даже не шёл – лишь через силу переставлял худые ноги в тёмно-синих джинсах.
…
Седьмая стояла на мосту, наблюдая, как острые, словно ножи, капли разбиваются о мутную воду. Тот, кого она так давно ждала, всё не давал о себе знать. Он был далеко, бесконечно далеко, будто в другом мире. Делал важное дело, от которого зависят судьбы многих – исполнял свой долг. Поэтому они никак не могли часто видеться, а когда это наконец происходило – встречались ненадолго, почти втайне ото всех. Вековая разлука в обмен на миг краткого свидания. Но оно того стоило. С ним – да. Знакомые смеялись над ней, даже шутили, перешёптываясь, что она его выдумала. Рассказывали, как бегали по свиданиям со своими парнями (каждые пару месяцев – с новыми), бесцеремонно пихали локтем в бок и советовали «начать уже жить нормальной жизнью, а не ждать не пойми кого». Седьмая в ответ лишь холодно просила оставить её в покое и держать своё «нормальное» мнение при себе. Она с затаённой болью и скорбью, почти с завистью смотрела на обжимающиеся рядом парочки и думала: почему этим можно, а им нельзя? Или же это – плата за нечто, что выше и святей всего, что эти самые парочки когда-то увидят? Впрочем, что толку думать об этом?
Она сошла с моста на негнущихся ногах и выставила вперёд руку. Кольцо, подаренное им, сверкнуло аметистовым блеском – таким же фиолетовым, как её печаль.
…
Старому кафе в центре города особо нечем было привлечь внимание случайного прохожего. Всё, что выделяло его в монотонной цепи крашеных охрой одинаковых домов – тускло светящаяся вывеска с нелепо-наивным названием «Радуга». Но почему-то именно здесь в тот судьбоносный день собрались люди, чьи чувства были далеко не бесцветны.
Короткий скрип двери – и в полутёмный зал вбежала, тяжело дыша, Первая.
Через пять минут в ту же самую дверь вошёл, не веря самому себе, Второй.
Проходит ещё немного времени – ввалился, на ходу снимая шапку, Третий.
Вскоре у входа остановилась машина Четвёртой.
Пятая появилась немногим позже. С ней чуть не столкнулся внезапно возникший в дверях Шестой.
Седьмая появилась последней, пронзив повисшую тишину стуком каблуков.
Как, почему, зачем – никому не известно, но неведомым образом все они оказались за одним столиком – разного пола, возраста, рода занятий, с разными судьбами, чувствами и переживаниями. Так было суждено.
Они рассказывали друг другу о своей боли – и понимали друг друга. Возможно, им даже не нужны были слова, просто они этого не знали. Никто не издевался, не насмехался, не ругался, не читал мораль. Шестеро поддерживали Одного, и Один сочувствовал Шестерым.
«Они оценят твои стихи».
«Он раскается в предательстве».
«Тебе улыбнутся в ответ».
«Ты найдёшь новую работу».
«Другой мир позовёт тебя назло всем».
«Твои нервы будут спокойны».
«Он обязательно вернётся».
Семеро всё говорили и говорили; казалось, времени для них не существовало. Они обсуждали нечто понятное только им. Постороннему наблюдателю их разговор показался бы набором бессвязных фраз, но для них всё происходящее было наполнено особым, тайным, невыразимым смыслом.
«Долгая дорога приведёт к счастью, иначе и быть не может».
«Река Времени не ошибается».
«Минута нашей жизни – радостная минута – дорогого стоит».
«Фантазии могут стать реальностью, если в них верить».
«Соль наших слёз, счастливых и горестных, добавляет жизни особенного вкуса»
«Ляпы и ошибки неизбежны, и прятаться от них глупо – но можно принять их и вовремя всё изменить».
«Сила – в том, чтобы бороться за свою жизнь, такую, как она есть».
Семь человек, семь судеб, семь историй. Семь цветов, семь нот в мелодии их встречи.
Впервые за много дней дождь в не-таком-уж-и-бесцветном городе стал утихать.
После дождя всегда приходит радуга.
…
За соседним столиком, заполнив таинственными письменами очередной некогда белоснежный лист, закрыла белый блокнот и бросила взгляд на Семерых – Нулевая. Её губы тронула лёгкая улыбка. Собрать их всех здесь определённо было верным решением.
История, которой не было, всё-таки была.
Теперь всё стало на свои места. Семь цветов радуги собрались воедино, и на месте бесцветного мира родился новый – Белый мир. Новое начало принесло новый смысл, который никто пока не мог угадать.
Но свет всё же не может жить без тени.
Где же ты, Чёрный?