Поздняя осень. Но излюбленное место охоты – плавни речки Пчеловодной – манили меня и моих товарищей по охоте. Древняя, как мир, река Аксу (Белая вода) у станицы Аксай в своё время, как дочь замуж, ушла из Дона своей дорогой, породив Пчеловодную, которая довольно длинная, много в ней излучин и заводей.
В ноябре вдоль цепенеющей от стужи реки уже проносились метели, свистя голыми тальниками, перебрасывались в прогалины плавней, крутили снегом и насыпали сугробы на замёрзший куст или на стожок сена, словно забытый армянами-косарями.
Поохотившись на редкость удачно, мы в стоге сена сотворили себе «приют охотника», где озябшие «накрыли поляну» и начали славить «вечерю» , позабыв суету –сует городской жизни.
Снаружи стога душистого сена, посвистывал ветер, будто на макушке его, поджав лапки, сидел чёрт, жалуясь на стужу. Казалось, от мороза затаила дыхание луна. Но нам было в «приюте охотника» тепло и весело, мы размундирились и только к утру нас сморил сон.
Ночью выпал снег, - наутро запорошил всю траву, лёг покрывалом на кущах плавней.
Деревья стояли в инее. Белый, словно опаловый, прохладный свет проник в нашу «обитель», надо было вставать на утреннюю охоту. Но никто из нас не хотел из тепла вылезать наружу.
Не помогали ни какие вознаграждения «за отважный вылаз» Витьки, бывшего лётчика-истребителя. Ни мои, обещавшего свой стопарь отдать первому вылезшему на холодрыгу.
И вдруг душераздирающий крик Борьки Беспалова:
- Гадюка! – решил проблему!
Я и Виктор, словно ошпаренные выскочили на мороз в одних подштанниках, а Борька остался в корчиться от смеха в «приюте охотников»….
Пока мы соображали, что к чему в этих чудо-плавнях, повсюду курился морозный туман, собираясь в белые облака.
Опомнились мы лишь тогда, когда Борька выбросил наши одёжки и крикнул:
- Одевайтесь, серуны!