Общепризнанно, что грабежами, а в дальнейшем поджогами, занимались колодники, выпущенные Ростопчиным. Это так и не совсем так. Для освещения этой темы нужно выделить отдельную страничку на платформе Дзен, связав ее с поджогом Москвы (возможно, это будет сделано мной позже). Скажу только, в Москве существовали на тот момент Тюремный замок (Бутырка) и Губернская тюрьма (Таганская, созданная в 1804 г. по распоряжению Александра I), "Яма" - долговая тюрьма у Воскресенских ворот (откуда в основном были выпущены люди, сидевшие за долги, с предписанием вернуться в дальнейшем) и ордонансные (полицейские участки) части. Все подробные сведения о тех событиях в документах даны в "Бумаги Щукина" т.2 и т.6. Выпущены были люди из "Ямы" 30 августа и Губернской тюрьмы 1 сентября. Грабежи и намерения поджогов, как я говорил, созрели намного раньше. Как писал один свидетель тех событий: " С полуобритыми головами и звериными лицами они бросились разбивать кабаки, погреба и трактиры, вооружившись дубинами, кистенями, ножами и топорами, шатались по улицам..." Атмосфера вседозволенности, соединенная с пьяным патриотизмом, как нельзя лучше была воспринята подонками русской столицы. Служители Воспитательного дома, таская водку ведрами, перепились все (главный надзиратель И.А. Тутолмин их "бил, а вино лил"), все солдаты, состоявшие при Вотчинном департаменте, где служил будущий товарищ городского головы Бестужев-Рюмин, "были пьяны и вышли из повиновения; вахмистр Гурилов упал из окна и убился до смерти". К ужасу и негодованию профессора Штельцера, будущего члена муниципалитета, оказались пьяны и все русские служители университета, оставшиеся в городе для сохранения казенного имущества... Не только в Москве, но и в подмосковье действовали вражеские агитаторы, среди которых были и русские. Все сказанное дает реальную подоснову растопчинского страха. Растопчин понимал, что весть о сдаче Москвы может быть толчком к народному возмущению. Поэтому, уже 12 августа предполагая, что город будет сдан, все же успокаивал народ воззваниями о предстоящем сражении, с целью направить энергию "черни" на несуществующую цель. 29 августа москвичи с ужасом увидели в 40 верстах (42,672 км) от Дорогомиловской заставы огни вражеских бивуаков. Простые горожане, бедняки в огромном количестве стали выходить из города. Это была уже третья волна бегства москвичей. Оставались лишь те, кто был стар, кто не хотел покинуть свой дом или надеялся ужиться с неприятелем. Но оставались и те, кто еще верил в афишки Ростопчина. Именно к таким и было его воззвание "На Три Горы" 30 августа, в котором говорилось:
"Братцы, сила наша многочисленна и готова положить живот, защищая отчество, не впустить злодея в Москву. Но должно пособить, и нам свое дело сделать. Грех тяжкий своих выдавать. Москва наша мать. Она вас поила, кормила и богатила. Я вас призываю именем Божией Матери на защиту храмов Господних, Москвы, земли Русской. Вооружитесь, кто чем может и конные, и пешие; возьмите только на три дня хлеба; идите со крестом; возьмите хоругви из церквей и с сим знамением собирайтесь тотчас на Трех Горах; я буду с вами и вместе истребим злодея. Слава в вышних, кто не отстанет! Вечная память, кто мертвый ляжет! Горе на страшном суде, кто отговаривать станет!"
А вот предыстория создания этого документа, об этом пишет С.Н. Глинка, прибыв к Ростопчину в Сокольники в 10 часов утра в пятницу 30 августа: " Видя роковой час, быстро несущейся на Москву, я поехал поутру августа 30-го на дачу к графу (в Сокольниках - прим.). Встречаю его перед кабинетом и иду с ним в кабинет. Граф был в военном сюртуке, а я в полных ратнических доспехах. Мы сели на софу под картою Москвы. Вот разговор наш без примеси и в точности исторической. Я. "Ваше сиятельство! Я отправляю мое семейство". Граф. "А я уже отправил своих". Тут слезы блеснули в глазах его. Несколько помолчав, он продолжал: "Сергей Николаевич! Будем говорить как сыны Отечества. Что вы думаете, если Москва будет сдана?" Я. "Вам известно, что я отважился сказать это пятнадцатого июля в зале Дворянского собрания. Но скажите, граф, откровенно; как будет сдана Москва, с кровью или без крови?" Граф. "Без крови". Я. "Сдача Москвы отделит ее от полуденных наших областей. Где же армия к обороне их займет позицию?" Граф. "На старой Калужской дороге, где и село мое Вороново, сожгу его". Граф говорил все это в десять часов утра 30 августа, а совещание о сдаче Москвы происходило 31 августа в ночь на первое сентября. Граф не был приглашен. Следовательно, он по собственному соображению указал то место, где русское войско станет твердою ногою и заслонит от нашествия полуденных наш край. Обращаюсь к рассказу. Встав с софы, граф присел к столику и летучим пером написал воззвание на три горы. Позвав Семена Аникеевича Селивановского, граф прибавил: "У нас на трех горах ничего не будет; но это вразумит наших крестьян, что им делать, когда неприятель займет Москву". Итак, граф Растопчин первый повестил войну московских поселян... Доложили, что дрожки готовы, и я с посланием графским поскакал в в типографию. Некоторые предполагали, будто бы я участвовал в сочинении посланий графа Федора Васильевича: это неправда. У него был и свой ум и свой слог. Мало ли что разглашали на мой счет! Но не заботясь ни о слухах, ни о жизни, я сделал свое дело". Что такое Три Горы? Три Горы - это территория от Пресненской заставы к набережной Москвы-реки: бывшей Трехгорной мануфактуры, улицы Трехгорного вала, Большого, Среднего и Малого Трехгороного переулка. 31 августа в субботу Ростопчин выпускает новую и уже последнюю афишку, в которой пишет : " Я завтра рано еду к светлейшему князю, чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодея. Станем и мы из них дух искоренять и этих гостей к черту отправлять. Я приеду назад к обеду, и примемся за дело: отделаем, доделаем и злодеев отделаем. " Народ близко к сердцу принял слова Ростопчина и пришел на "Три Горы" в таком количестве, что, как отмечал Бестужев-Рюмин, на протяжении четырех с половиной квадратных верст некуда было яблоку упасть ( 4.5 кв. версты = 5.121 кв. км = 5000 000 кв.м). Многие московские бедняки на последние гроши покупали у продавцов старое оружие, порой негодное, вооружались вилами и топорами. Повсюду раздавались возгласы: " Да, здравствует батюшка наш Александр!" Народ хотел защитить "колыбель православия и гробы отцов".
До вечера народ терпеливо ждал главнокомандующего и, не дождавшись, с "унынием разошелся по домам". В тот же день на 300 подводах, присланных Ростопчиным, были вывезены оставшиеся церковные сокровища под присмотром преосвященного Августина, дела Консистории и синодальной конторы. Остались нетронутыми ценности Успенского собора, чтобы, как говорил Ростопчин, не произвести "уныние" в народе. 1 сентября преосвященный Августин служит рано утром литургию в Успенском соборе. Собор был полон народа и рыданий. Рыдал и сам архиепископ. После литургии, среди обозов, по улицам города, он еле пробрался до своего Саввинского подворья на Тверской и стал с нетерпением ждать распоряжений от графа Ростопчина. Все это время Саввинское подворье осаждали толпы народа в ожидании, пойдет ли митрополит с ними на Три Горы. Уже глубоко за полночь Ростопчин предписывает ему покинуть Москву. По воспоминаниям А.П. Ермолова 1-го сентября рано утром, вместе с прибывшими войсками к селению Фили, приехал князь Кутузов "и тотчас приказал строить на возвышении, называемом Поклонная гора, обширный редут, и у самой большой дороги, батареи, назначая их быть конечностью правого фланга; лежащий недалеко по правую сторону лес наполнить егерями, прочие войска расположить по их местам" ("Записки А.П. Ермолова о войне 1812 года" стр.96).
Вечером 1 сентября был созван Военный совет в крайней избе деревни Фили, принадлежащей Михаилу Фролову (А. Севастьянову).
Этот совет, о котором написано очень много, проводился в секретности и без протокола. Изложу общепринятую версию это совета, а в следующей главе дам его описание по воспоминаниям участников. Итак. Точно известно, что присутствовали генералы Барклай де Толли, Беннингсен, Дохтуров, Ермолов, Раевский, Коновницын, Остерман-Толстой, Толль, Уваров, Кайсаров и сам Кутузов, естественно. 10 человек, с Кутузовым - 11. Бенигсен и Толль подошли несколько позже. Уже после начала совета подошел Раевский. Собравшимся был предложен вопрос на обсуждение: давать ли сражение французам у стен Москвы или отдать им ее без боя. Мнения разделились. Вопреки регламенту слово взял Барклай и четко, последовательно объяснил, почему Москву следует оставить без боя. И он, собственно, первым озвучил мысль, что с потерей Москвы не потеряна Россия, а овладение Москвой приготовит гибель Наполеону. Ему даже удалось убедить в этом таких генералов как Остерман-Толстой, Толь и Раевский. Как мы знаем, вопрос решил своей властью М.И. Кутузов, приказав армии отступить. "Первою обязанностью поставляю себе - сохранить армию, сблизиться с теми войсками, которые идут к ней на подкрепление и самим уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю. Поэтому, я намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге. Знаю, что за все поплачусь я, но жертвую собой для блага Отечества". Встав со стула, он заключил: "Приказываю отступать". Возможно, поэтому у Кившенко есть еще картина, где Кутузов стоит .
Не смотря на поздний час известие об оставлении Москвы быстро разнеслась по армии. "Чувство глубокой скорби овладело всеми сердцами. Стыдно было смотреть друг на друга. Казалось, что Россия отреклась от самой себя, что она сознавалась в своем бессилии и складывала оружие перед гордым победителем" (Граббе. Памятные записки. "Русский архив". 1873 г. №3). Генералы, покидавшие военный совет, были грустны. Но больше всех был печален старый, умудренный сединами фельдмаршал. Он провел тревожную ночь, стонал и несколько раз плакал. Долго ходил взад и вперед по избе. Полковник Шнейдер, желая успокоить его, неоднократно заговаривал с Кутузовым, но князь, казалось, не замечал его. Тогда Шнейдер сказал: " Где же мы остановимся?" Тогда Кутузов остановился, ударил кулаком по столу и воскликнул: " Это мое дело. Но уже доведу я французов, как в прошлом году турок, что они будут есть лошадиное мясо".
Глава III. События в Москве после Бородинской битвы. Совет в Филях.