От автора:
В рассказе все правда! Естественно, кроме вымысла:)
Это окончание рассказа. Начало здесь.
В моей голове воспаленным клубком роились какие-то мысли об особых подходах к детям и умению их заинтересовать. Беспомощным взглядом я окинул стол, лежащие на нем шахматные фигурки, и в голове моей родилась спасительная, как мне показалось тогда, идея. На столе лежал черный король с отломанной после броска короной.
— Егорка! — позвал я. — Король ранен, давай его лечить!
Как и в случае со щитком малыш моментально оценил обстановку:
— Нам нузен клей, он тут есть! — Егорка метнулся к стеллажам и уже через несколько секунд стоял рядом со мной, сжимая в правой руке красный тюбик с клеем.
— Давай я тебе помогу! — предложил я, особо ни на что не надеясь.
— Я сям! — возмущенно ответил Егорка и выдавил треть тюбика на несчастного черного короля. — Сисяс я ему калону пликлею!
Спустя пару минут клеем были запачканы половина фигур, несколько полей шахматной доски, кончик носа и левая штанина Егорки. Я понимал, что такое лечение нужно срочно отменять. Поэтому со словами "больному королю нужен покой" я вручил ребенку набор фломастеров и бумагу, а злополучный тюбик с клеем спрятал в одной из стоящих на стеллаже коробок.
Но Егорку почему-то фломастеры не привлекли. Вместо них он схватил толстенный красный маркер и принялся им на бумаге обводить раненого черного короля. Кое-как приклеенная корона снова откатилась в сторону. Малыш победно поднял лицо к потолку и засмеялся.
Схватив Егорку за руку, я потащил его мыть руки. Около раковины мне удалось раздобыть несколько влажных салфеток, которые пригодились в следующие пятнадцать оставшихся до конца урока минут, чтобы, бегая за счастливым мальчуганом, оттирать ими белые пятна клея и следы красного маркера.
Параллельно с оттирочными работами я следил за тем, чтобы ребенок не ложился на пол (плитка же холодная!), не вставал ногами на стул (стул маленький, вдруг перевернется!), не ползал по столу, не хватал со стеллажей что-нибудь колюще-режущее и прочее, прочее, прочее...
Изредка мне удавалось показать мальчишу какую-нибудь фигуру и спросить:
— А это кто? — и, получив, как правило, правильный ответ, я продолжал борьбу с пятнами и бдение за Егоркиной безопасностью.
Суматоха нарастала, бешеное колесо педагогики вращалось все быстрее, и я понимал, что надолго меня не хватит.
Но тут криком петухов для Хомы Брута прозвучали для меня шаги Егоркиной мамы. Я теперь "педагог, который выжил", только шрама на лбу не хватает. Когда дверь за ребенком закрылась, я смог спокойно приступить к уборке. Но перед этим подошел к висевшему на стене портрету Сухомлинского:
— Как же так, Василий Александрович? — прошептал я, прижавшись лбом к изображению великого педагога-новатора. Ответом мне явилось какое-то шевеление за окном — это Егорка на прощанье радостно махал рукой. Я слабо улыбнулся и, покачнувшись, помахал в ответ.
Спустя пятнадцать минут дрожащей рукой я кое-как вставил ключ в замочную скважину, и с тихим жужжанием поползли теперь уже вниз железные жалюзи, как бы успокоительно напоминая мне, что, по крайней мере, до понедельника моему сердцу инфаркт не угрожает.
А по дороге к дому в бесприютной темноте октябрьского вечера мерещилась мне спрятавшаяся под детским столом белая ладья, и почему-то вспоминалось, что именно в ее честь был назван мой первый турнир по шахматам, и что был я тогда всего на каких-то пару лет старше Егорки — моего первого, суматошного, но от этого ничуть не менее любимого ученика.
(с) Денис Прокопьев