Антрополог, археолог и скульптор Михаил Михайлович Герасимов в 1920-х годах разработал метод восстановления внешнего облика человека на основе скелетных останков. Талантливый ученый подарил нам возможность увидеть, как выглядели люди прошлого, создал свою школу и оставил учеников, продолжающих развивать этот поразительный метод. О том, как происходит этот процесс, какие антропологические типы сформировали русский народ и верна ли поговорка «потри русского – найдешь татарина», журналу «Русский мир.ru» рассказывает антрополог и археолог, старший научный сотрудник НИИ и Музея антропологии МГУ, доцент Российского православного университета Святого Иоанна Богослова, директор Научно-просветительского центра палеоэтнологических исследований, член Патриаршей комиссии по изучению «екатеринбургских останков» Денис Пежемский.
Текст: Александр БурыйЛада Клокова, фото: Александр Бурый
– Денис Валерьевич, не все помнят о том, что удивительный метод восстановления внешнего облика человека на основе скелетных останков был создан в России и в честь автора получил название «метод Герасимова».
– Метод Герасимова – это исключительное достижение нашей науки. Я, честно говоря, не держал в руках современные учебники истории и не знаю, воспроизводятся ли там реконструкции Герасимова. Но в свое время я узнал о методе именно из школьного учебника и, собственно, тогда и захотел стать антропологом. Думаю, отсутствие популяризации лишает новые поколения россиян знаний о методе и о Михаиле Михайловиче Герасимове – о его жизни, его уникальном таланте, его школе. Маргарита Михайловна Герасимова, дочь великого ученого, делает все от нее зависящее, чтобы метод продолжал развиваться, прилагает все силы для его популяризации. Но, видимо, этого недостаточно.
– Как Герасимов создавал свой метод и был ли он первопроходцем?
– О связи черепа и покрывающих его мягких тканей начали догадываться еще на ранних стадиях развития анатомии. Уже в эпоху Возрождения предпринимались попытки нарисовать лицо человека по черепу, они продолжались и в XVIII веке. Но всерьез наука занялась этой проблемой во второй половине XIX века: считается, что первым научную реконструкцию лица по черепу выполнил немецкий антрополог Герман Шаафгаузен. В конце XIXстолетия шли бурные дискуссии о том, возможно ли вообще реконструировать лицо по черепу. Они продолжались до 1920-х годов.
В чем заслуга Герасимова? Михаил Михайлович, использовав опыт предшественников и применив собственные разработки, создал научный метод, позволяющий выполнять документальные портреты. В 1930–1950-е годы метод проверялся контрольными криминалистическими опытами, доказавшими, что метод Герасимова позволяет создать по черепу человека документальные портреты, то есть узнаваемые родственниками и знакомыми. Ключевой момент – узнаваемость. Подчеркну, что Герасимов четко разделял антропологическую маску, создаваемую как документальный портрет, и то, что называется художественным освоением антропологической маски. Первое – это чистая наука, второе – художественное творчество, приправленное знаниями о том, как мог выглядеть человек той или иной эпохи или конкретное историческое лицо.
Герасимов начал работу над своим методом в 1920-х годах в Иркутске. Его отец работал земским врачом, в доме была прекрасная анатомическая библиотека. Кроме того, Герасимов занимался у известного иркутского врача-патологоанатома Григорьева. Тогда о работах своих предшественников Михаил Михайлович не знал, они станут известны ему позже. Он просто задался целью восстановить лицо по черепу. И сделал это.
В конце 1920-х годов, когда он активно развивал свой метод, в США работал палеонтолог Джеймс Мак-Грегор. И, между прочим, в те годы фонды многих музеев, в том числе наших, пополнялись его реконструкциями ископаемых людей. Я не раз находил в запасниках и экспозициях музеев реконструкции Мак-Грегора, которые были подписаны как реконструкции, сделанные Герасимовым. То есть слава Герасимова затмила Мак-Грегора.
Параллельно с Герасимовым разработкой собственного метода занимался американский антрополог Уилтон Крогман. Но многие американские криминалисты, несмотря на работы Крогмана, используют метод Герасимова. И подписывают свои работы by Gerasimov или according Gerasimov.
Если коротко, Герасимов, во-первых, изучил варьирование мягких тканей. Во-вторых, он доказал, что асимметрия лица критически влияет на узнаваемость. Он первым начал восстанавливать лицо по половинам. При таком подходе сохраняется асимметрия, даже незаметная глазу. В-третьих, Герасимов создал школу и лабораторию. Многие из тех направлений работы, которые он начал, продолжили его ученики и последователи. Например, ученица Герасимова Галина Вячеславовна Лебединская, возглавившая после него лабораторию, разработала особенности реконструкции хрящевого носа по костной основе. Нынешний руководитель лаборатории, Елизавета Валентиновна Веселовская, защищала диссертацию по распределению толщины мягких тканей на черепе. Последователь Герасимова, известный криминалист Сергей Алексеевич Никитин, серьезно продвинул метод в области реконструкции глаза.
И еще один момент. Достижение Герасимова в области науки состоит в том, что он показал, что созданный им метод – научный, он объективный и не связан ни с какими художественными талантами.
– А за рубежом метод Герасимова был признан?
– Метод был признан во многих странах. Его работы переводились на французский, немецкий, японский, английский языки.
– Денис Валерьевич, как быть с проблемами, связанными с реконструкцией скульптурного портрета князя Андрея Боголюбского работы Герасимова? Многие историки сомневаются в том, что князь выглядел именно так.
– И они правы. Портрет, который Михаил Михайлович сделал в скульптуре, не соответствует действительности, а тот, который он сделал в графике, соответствует действительности. Там очень странная история. Мы не понимаем, почему это произошло. Я допускаю, что на Герасимова повлияли какие-то политические концепции, потому что в выполненном им графическом портрете у Боголюбского не монголоидное лицо. Почему в скульптуре Герасимов придал ему монголоидный облик, я не знаю.
– Сколько времени уходило у Герасимова на то, чтобы восстановить портрет одного человека?
– Я не могу сказать, сколько времени уходило в среднем, думаю, никто этого не считал. Я знаю, что к некоторым портретам он возвращался. То есть делал половину лица, потом возвращался к этой работе через какое-то время.
Могу сказать, что, когда ничто не отвлекает, на портрет уходит не менее двух недель от начала анализа черепа до финальной его отделки.
– А при каких условиях невозможно восстановить внешность по черепу?
– При отсутствии носовых костей. Не то чтобы невозможно восстановить, а внешность будет недостоверной. То есть, если нет всего двух маленьких косточек, портрет уже не очень достоверен. Мне, к сожалению, пришлось делать такую реконструкцию. В Пскове был выкопан череп исключительной исторической ценности – варяжской гостьи. Носовые кости были утрачены. Пришлось вычислять, какими они могли быть в среднем в этом регионе. Это плохо, потому что любое среднее может не совпадать с индивидуальным.
– Что чувствует антрополог, восстанавливающий по черепу лицо человека, жившего пятьсот или тысячу лет назад?
– Ну, с одной стороны, это работа, которую ты должен выполнить максимально хорошо. С другой, антропологи – люди, придерживающиеся разных воззрений на природу, человека и мир, разных религиозных взглядов. Для кого-то череп – это просто объект мертвой природы. И в отношении черепа употребляется термин «материал», например. Я в юности тоже говорил «материал». Сейчас я в статьях избегаю называть человеческие кости материалом и ученикам говорю: подбирайте любые выражения, пожалуйста. Потому что материал – это результаты ваших измерений, ваши тексты, вот это материал. А череп – это человек.
– Что антрополог может определить по останкам?
– В первую очередь пол и возраст. По набору специальных морфологических признаков на черепе и тазе определяется пол. У детей пол не определяется, его можно выявить только в том случае, если перед вами останки подростка после завершения пубертатного периода. Зато чем моложе человек, тем точнее можно определить возраст, чем он старше, тем больше вероятность ошибки. Но это – азбука. Археолог часто именно этого ждет от антрополога, а антропологу это неинтересно, потому что это область палеодемографии, которая априори междисциплинарна. Это не раздел антропологии.
– А что антропологу интересно?
– Антропологу интересна биологическая изменчивость. Ему интересна морфология черепа, анатомическая изменчивость черепа и скелета, морфология костей скелета и реконструкция телосложения, связи этих признаков со средой обитания.
– Почему у нас в стране так мало палеоантропологов?
– Потому что у нас сегодня работает лишь одна кафедра физической антропологии на биологическом факультете Московского университета.
– Всего одна на всю страну?!
– Да, на такую гигантскую страну всего одна кафедра. У нас в вузах есть кафедры, в названиях которых содержится слово «антропология», но это не физическая антропология. Это такой... западный взгляд на человека, когда антропология – это всё. Социальная, культурная антропология – какая угодно. Это катастрофа на самом деле. Вы представляете, сколько важнейших фундаментальных биологических проблем связано с изменчивостью тела живого человека, начиная с ростовых процессов у детей и влияния различных факторов на эти процессы? Особенно сейчас, когда идет так называемая эпидемия ожирения, когда мы не понимаем, почему акселерация прекратилась. Мы даже не поняли, почему она происходила всю вторую половину XX века.
– Акселерация прекратилась?
– Да, к 2000 году она прекратилась в большинстве развитых стран, но продолжается в странах, так скажем, недостаточно развитых. То есть каскад включений акселеративных процессов по миру еще идет, но в большинстве стран она прекратилась. Включая Россию.
А изменчивость тела взрослого человека? А процессы старения, которые сейчас всех интересуют, так как планета в целом стареет? Геронтология и гериатрия занимаются только медицинскими аспектами, а старение как естественный, нормальный процесс тоже ведь нужно изучать! А у нас в стране фактически один человек это изучает сейчас – Валерий Анатольевич Бацевич, сотрудник Института антропологии Московского университета.
– Знаете, для многих антропология – это как раз именно то, о чем вы говорили, – культурная, социальная антропология и так далее...
– Вы правы. Первая проблема в том, что физическая антропология потерялась в собрании всех остальных антропологий. Вторая проблема в том, что о физической антропологии узнают обычно через один из аспектов: либо с точки зрения роста и развития детей, либо с точки зрения происхождения человека, либо что-то слышат о методе Герасимова. В любом случае даже эти перечисленные «точки» знакомства общественности с физической антропологией не исчерпывают ее многообразия. Она гораздо более разнообразна. И, однако, это единая наука.
– А что говорит физическая антропология о наших средневековых предках? Бытует мнение, будто люди Средневековья были ниже ростом и слабее нас.
– Как современное человечество многообразно, так же были разнообразны люди и в Средневековье, и в эпоху железного, бронзового или каменного века. Я только про homo sapiens говорю и не касаюсь эволюционного аспекта. Всегда были низкорослые и грацильные, всегда были высокорослые и мускулистые. В зависимости от хозяйственно-культурного типа и адаптационных возможностей организма каких-то типов людей было больше, каких-то меньше. Просто происходило перераспределение типов.
Конечно, грациализация – это трансэпохальный процесс, который продолжается и сейчас. Она связана с тем, что вымывается генофонд наиболее крупных, физически развитых людей: они в первую очередь гибли в войнах, катаклизмах и так далее. Влияют, конечно, и экзогенный фактор, и хозяйственно-культурный тип, и пищевые предпочтения.
Вообще-то 90 процентов нашей природы биологически определяется наследственностью. Соответственно, все изменения регулируются изменениями генофонда конкретной популяции или популяционной системы. Это уже биологические аспекты.
Люди всегда были разные. К примеру, новгородцы в древности были очень высокорослыми. По крайней мере, то население, которое вокруг Новгорода в курганах лежит, было высокорослым, длинноголовым и очень походило на западных славян. И здесь же, видимо, в эпоху, от которой не осталось достаточного количества погребальных комплексов, присутствовали низкорослые люди с чертами, которые описываются в терминах уральской расы. Уральская раса очень большая и разнообразная, но тот тип, о котором я говорю, это сублапоноидный компонент, к нему относятся часть пермяков и практически все лопари. Это люди небольшого роста, круглоголовые, низколицые, широконосые. И новгородцы, особенно в позднем Средневековье, именно так и выглядели. А после рубежа XV–XVI веков, когда московская власть присоединила Новгород и активно переселяла в него жителей других городов, новгородцы стали походить на жителей Москвы, Ярославля, Костромы и так далее.
– А вот эти высокорослые жители Новгорода – они отличались, скажем, от тех же вятичей или кривичей?
– Разнообразие древнерусских племен с точки зрения физиса было довольно серьезным. Высокорослые новгородцы сильно отличались от вятичей. Вятичи сильно отличались от кривичей. И вятичи, и кривичи сильно отличались от радимичей.
– То есть говорить о «единообразности» русского народа сложно?
– Нет, это неправильно. Русский народ очень компонентный. Нас цементируют культура, язык и вера.
– Сформулируем иначе. Известно ли, из какого количества антропологических типов формировался русский народ?
– В составе русского народа присутствуют как минимум четыре компонента.
Есть славянские компоненты, единые с западными славянами, которые в основном представляют древнерусское население. И компонент этот в современных русских представлен незначительно. Есть северные русские – поморы, представляющие собой генетическое и морфологическое единство с северными народами Европы. Это атланто-балтийская и беломоро-балтийская расы, которые занимают весь север Европы до Британских островов. Третий компонент – южноевропеоидный. Его часто называют средиземноморским. Он характерен для южных русских. К примеру, часто говорят, что казаки скрещивались с кавказскими народами и поэтому они такие темноволосые и горбоносые. На самом деле связь эта гораздо более древняя. Восходит она, судя по всему, еще к раннему Средневековью, к Хазарскому каганату, к расселению аланских племен с Кавказа и вообще к существованию в Степи кочевого и оседлого европеоидного населения. А четвертый тип – это тот компонент, который описывается в терминах уральской расы. Это народы Поволжья, народы Волго-Камья и Приуралья.
– Получается такой плавильный котел?
– Знаете, так как эти типы читаются до сих пор в современных русских, я бы не стал называть это плавильным котлом. Это такой сложный многокомпонентный процесс этногенеза русского народа по культуре, языку и вере.
Конечно, когда все переехали в города, вот уж в городах начался настоящий антропологический… Я бы это винегретом назвал. Города нам устроили настоящий антропологический винегрет.
– Но разве в России легко найти человека, у которого бы не было, грубо говоря, смешения кровей?
– Ну, это загадка на самом деле. Это фундаментальная биологическая проблема. Нерешенная. Связь генотипа с фенотипом. Фенотип – это то, как мы выглядим, а генотип – это то, что нам досталось от предков. Дело в том, что этот плавильный котел, как вы его назвали, не приводит к усреднениям. В каждом из нас «выстреливает» какой-то конкретный морфологический компонент. Да, мы можем походить в среднем на папу или на маму, но мы всегда чуть-чуть больше походим на кого-то из более ранних предков. Если покопаться, выяснится, что больше всего мы походим на кого-то из бабушек или дедушек. Это плохо изученный вопрос. Но, по крайней мере, треть человечества похожа на бабушку по отцу. Конечно, это грубые оценки. К чему я это? К тому, что смешение не ведет к полному усреднению, к смазыванию картины. Все равно сохраняются – непонятно пока, каким образом, – компоненты, которые проявляются через поколение или через два-три поколения.
– Давайте на конкретном примере. Вот Иван Грозный – он кто?
– Иван Грозный – прекрасный динарец (динарская раса – антропологический тип европеоидной расы. Признаки: высокий рост, продолговатое лицо, прямой тонкий или орлиный нос, матово-белая кожа, темно-русые волосы. Характерна для жителей Балкан, встречается среди немцев, украинцев, русских и других народов Центральной, Восточной, Юго-Восточной Европы, а также на Кавказе и в Малой Азии. – Прим. ред.). От бабушки-гречанки Софии Палеолог ему достался тип. Заметьте, от бабушки по отцу.
– Денис Валерьевич, не можем не задать вопрос, вокруг которого происходит столько спекуляций...
– Я догадываюсь. Видимо, «потри русского – найдешь татарина»?
– Да, правильно догадались.
– Есть несколько исследований генетиков на эту тему, которые говорят о том, что в составе русского народа монголоидный генофонд отсутствует. Монголо-татарское иго прошло – по крайней мере, для нас современных – фактически бесследно. При этом, хочу заметить, на рубеже XV–XVI веков русская аристократия начала заключать брачные союзы с представителями золотоордынской аристократии. Скажем, внучка Ивана III– великая княжна Анастасия Петровна, останки которой я исследовал, – абсолютно монголоидна. Напомню, дочь Ивана III Евдокия вышла замуж за татарского царевича Худай-Кула, в крещении Петра Ибрагимовича.
– Вы занимались исследованием останков княгинь и цариц из некрополя разрушенного в 1929 году кремлевского Вознесенского монастыря, которые тогда же были перенесены в Архангельский собор. Когда вы подключились к этой работе?
– Да, их перенесли в так называемую Судную палату, хотя корректнее называть ее Подвальной палатой Архангельского собора. В 1929 году разобрали стену собора и занесли саркофаги в Подвальную палату. Нужно поставить памятники тем музейщикам, которые в те трудные времена смогли добиться этого.
В начале нынешнего века было принято решение исследовать захоронения княгинь и цариц. С мая 2000 по сентябрь 2007 года я работал в группе, которую возглавляла главный археолог музея-заповедника «Московский Кремль» Татьяна Дмитриевна Панова.
– Что вы чувствовали, когда исследовали эти останки?
– Это как раз тот случай, когда было очень трудно отключить эмоции и заставить себя работать в рамках методики. Да, это очень тяжело, потому что, грубо говоря, все величие русской истории смотрит на тебя из глазниц этих черепов. Огромная ответственность, боязнь сделать заключение, которое породит мифы.
– Например, о том, что большинство из них были отравлены?
– И это тоже.
– А как же колоссальное содержание в их останках мышьяка, ртути и свинца?
– Я думаю, мы не имеем права так педалировать эту тему. У нас нет никаких объективных причин говорить, что они были отравлены. Мы не знаем, с какими объектами они соприкасались при жизни и что принимали при жизни. Мы не знаем химизм саркофагов. В конце концов крашеная одежда – чем тогда ее красили? Мы не знаем, что в могилу попадало из вещей, они ведь разрушились, истлели. Были ли в саркофагах иконы с красочным слоем, были ли какие-то крашеные деревянные предметы? И интерпретировать эти данные однозначно как яды... Ведь эти химические вещества найдены в останках сериями. Причем у людей, про которых никто никогда не подозревал, что они умерли насильственной смертью.
Я, конечно, не специалист, но большинство средневековых ядов имели растительное происхождение. То есть это алкалоиды, которые распадаются в первые сутки после смерти. И кроме того, простите, но есть масса возможностей устранить человека, не оставив следов на костях. Начиная с удушения подушкой и заканчивая тем, что человека можно проткнуть холодным оружием так, что ни одна кость не будет задета.
– Давайте поговорим о внешности княгинь и цариц. Ну, вот, к примеру, скульптурный портрет Софии Палеолог. Создается впечатление, что это была такая... мощная женщина...
– София Палеолог довольно миниатюрная на самом деле. Среднего роста. Хотя самой миниатюрной и хрупкой из исследованных оказалась великая княгиня Евдокия, жена Дмитрия Донского. Ее рост – метр пятьдесят с небольшим. Судя по всему, она была большой красавицей в молодости. У нее очень ладная такая фигура. А вот Елена Глинская была довольно высокой – 164 сантиметра. Кстати, по черепу жена Ивана Грозного Марфа Собакина почти неотличима от Елены Глинской.
– То есть третья жена Ивана Васильевича была похожа на его мать...
– Да. Я думаю, она была очень похожа на Глинскую.
– Сделанные по черепам портреты говорят о том, что это были очень красивые женщины.
– Скульптурными портретами занимался Сергей Алексеевич Никитин. Кстати, о портрете Софии Палеолог. Письменные источники сообщают, что она была тучной. И Сергей Алексеевич, выполняя реконструкцию, сделал ее полной женщиной. Но нужно помнить, что объективных данных у нас нет, а жировую ткань невозможно просчитать. То есть когда мы делаем реконструкцию, мы исходим из некоего среднего типа с поправкой на возраст.
Что касается того, красивые они или некрасивые... Мы с моим соавтором, известным русским художником Александром Николаевичем Рыжкиным, давно осознали, что есть антропологическая маска, а есть ее художественное освоение. Оно зависит от таланта художника. В отличие от Герасимова я им не обладаю. У меня папа художник, а на мне природа отдохнула. Как многие анатомы XIX века, Герасимов был одарен еще и художественным даром. Но у большинства моих коллег этого дара нет. И антропологи не замечают, что они делают страшных людей. С точки зрения науки это достоверно, но это невозможно воспринимать спокойно нормальному человеку. Некоторые портреты такими получаются, что, простите, подушкой не отмашешься. Скажем, родственник, может, и не узнал бы этого человека в такой научной документальности.
Я считаю, что антропологическая маска, которую мы делаем, антропологам по большому счету не нужна. Антропологи по черепу видят точнее и лучше то, что им нужно. Маска нужна для того, чтобы ее видел неспециалист. Поэтому без этапа художественного освоения не может быть реконструкции. Если антрополог бесталанен в этой области, нужно работать с художником. Просто нужно контролировать, чтобы он маску не изменил. Художник с помощью средств художественной выразительности может сделать человека чуть более красивым или чуть менее красивым без влияния на достоверность антропологической маски.
– А есть ли какая-либо историческая личность, череп которой не сохранился, но вы бы очень хотели восстановить ее или его внешность?
– Ну, если брать только известные захоронения, то я мечтал бы увидеть Анастасию Романовну – первую жену Ивана Грозного. Ее череп, увы, не сохранился. Это великая женщина. Я думаю, она вместе с мужем построила Московское государство. Интересно было бы посмотреть и на Марию Темрюковну. На сына Ивана Грозного – Ивана Ивановича. Хотелось бы увидеть князя Михаила Скопина-Шуйского. Но и их черепа не сохранились.
– А чьи портреты вам интереснее восстанавливать – женские или мужские?
– Интереснее и лучше – женские.
– Почему – лучше?
– Потому что лицо потом не нужно закрывать усами и бородой. И на голове – волосник, платок или корона. Волосы не нужно домысливать, мы же не знаем, какие они были. С мужскими портретами сложнее. В общем, мужские портреты я не люблю, потому что понижается достоверность из-за того, что мы не знаем, какой была борода, какова была структура волос.
– А почему антропологи не пытались восстановить внешность великих писателей и поэтов? Скажем, от некоторых остались посмертные маски...
– Посмертная маска неточно передает внешность человека. После смерти происходит опадение мягких тканей, заострение носа. Такая маска сильно отличается, скажем так, от оригинала.
Почему не восстанавливали... Понимаете, это ведь специальная акция по вскрытию могил. Ну, вот я руководил группой, изучавшей останки некоторых русских императоров. Нам казалось, что мы получим замечательный опыт. Но когда мы пережили вскрытие захоронения Александра III, увидели, с какими техническими, научными и этическими сложностями это связано, у нас пропало желание продолжать эту работу, исходя только из научного любопытства. Честно говоря, это все действительно сложно, это огромная морально-этическая и общечеловеческая ответственность. Кроме того, речь идет о памятнике материальной культуры, значение которого чрезвычайно высоко. Любое вторжение – это разрушение памятника. И вскрывать его только для того, чтобы узнать, как человек выглядел... Знаете, этого слишком мало. Я убежден в одном: если восстановление физического облика человека единственная цель, то этого недостаточно, чтобы вторгнуться в могилу. Всегда буду на этом стоять.
– А чем тогда руководствовался Герасимов, когда в 1963 году вскрывал захоронение Ивана Грозного?
– Инициатором вскрытия гробницы Ивана Васильевича точно был не Герасимов. Он был приглашенным специалистом. Тогда в Архангельском соборе Кремля шел реставрационный процесс, были сняты полы, расчехлены надгробия. То есть велась комплексная реставрационная работа в соборе. Поэтому появилась возможность вскрыть гробницы. Ну, и конечно, сработала притягательность личности Ивана IV.
Сейчас, наверное, делать нечто подобное никто не будет. Например, в Спасо-Евфимиевом монастыре Суздаля недавно проводились работы в усыпальнице Пожарских и был открыт участок, где стоял саркофаг Дмитрия Михайловича Пожарского. Выдающийся археолог Леонид Андреевич Беляев принял решение не вскрывать гроб князя, чтобы сохранить его в целостности. Вот, кстати, чей портрет мне хотелось бы еще восстановить – князя Пожарского. И, пожалуй, Годуновых. Но, к сожалению, Бориса Федоровича с семьей, за исключением его дочери, царицы Ирины, чей портрет воссоздан, мы уже никогда не узнаем. Их гробницы сохранились, но восстановить внешность по останкам невозможно...