Он был ловок, силён и отважен, И почти что всегда нелюдим. Неприметно стоял он на страже, Возле быстрых, прозрачных стремнин. Появляясь, как тень у обрыва, Возвращал к своей жизни детей: Их манила вода у обрыва, И крала нелюбовь матерей. Осторожно он вёл их в пещеру, Жар костра унимал злую дрожь. За едой начиная беседу, Слушал горькую, детскую ложь. А потом, осушив эти слёзы, Брал ладони в сухую ладонь. Возрождал чьи-то детские грёзы, Говорил про глубокий затон. Говорил, что не выдержав горя, Материнские плыли сердца. В глубине, с притяжением споря, Уходили на дно навсегда. И, окончив рассказ, засыпал он. Засыпал и ребёнок. Но вновь, Просыпаясь в ладони он видел Ярко-алый бутон, словно кровь
Он был ловок, силён и отважен,
И почти что всегда нелюдим.
Неприметно стоял он на страже,
Возле быстрых, прозрачных стремнин.
Появляясь, как тень у обрыва,
Возвращал к своей жизни детей:
Их манила вода у обрыва,
И крала нелюбовь матерей.
Осторожно он вёл их в пещеру,
Жар костра унимал злую дрожь.
За едой начиная беседу,
Слушал горькую, детскую ложь.
А потом, осушив эти слёзы,
Брал ладони в сухую ладонь.
Возрождал чьи-то детские грёзы,
Говорил про глубокий затон.
Говорил, что не выдержав горя,
Материнские плыли сердца.
В глубине, с притяжением споря,
Уходили на дно навсегда.
И, окончив рассказ, засыпал он.
Засыпал и ребёнок. Но вновь,
Просыпаясь в ладони он видел
Ярко-алый бутон, словно кровь