Семёныч сидел на крыльце, сгорбившись. Беда стряслась у него, ой, лихая беда. Лидушку, жену, увезли в больницу с сердечным приступом. Не выдержало сердце, а у кого бы выдержало? Всё большое хозяйство держалось на ней. Обе дочери в городе устроились, Семёныч всё больше на рыбалке с мужиками в компании пропадает, домой только ночевать приходит, да и то, мельком взглянет в телевизор, и спать.
А Лида по дому-огороду всё сама да сама. Нынче вот картошки накопали мешков семьдесят, а её надо просушить, в погреб спустить, это вам не кот начихал. Чтоб помочь матери, дочки не догадаются, а брать снедь в город, так берут. Никто не отказывается. Опять же, закатки на зиму - соленья, варенья. Помидоров вон под сто банок закатала, грибов, ягод натаскала с лесу, это же все насобирать надо, да обработать. Всё деткам, всё деткам. Две коровы в сараюшке, по ведру молока с каждой надоить... А Семёнычу вся эта суета обрыдла уже, ему много не надо, свесил на жёнкины плечи хозяйство и байдуже. Увезли вот Лидушку в больницу, сразу прооперировали, теперь в реанимации. Семёныч от дум тяжелых отойти не может, слезы на глаза наворачиваются, в голове только одно, лишь бы выжила Лидушка, лишь бы выжила.
Забылся тяжелым сном Семёныч и снится ему Лида, молодая да веселая. Схватил её в объятья и отпускать не хочет, кружатся оба, смеются, счастливые-пресчастливые. Проснулся, глаза на мокром месте, горько стало мужику, что жену свою не жалел, не берег. Забыл, когда Лида в последний раз не то что смеялась, а хотя бы просто улыбалась. Вот ведь как!
Дочка позвонила, сказала, что мать из реанимации в обычную палату перевели, и хочет она Семёныча повидать. Тот к соседке, наказал кур-гусей покормить, коров подоить, а сам намылся, начистился, рубаху чистую одел и через лесок на станцию побежал. Бежит, а перед ним поляна с подснежниками раскинулась, видимо-невидимо. Семёныч и нарвал целую охапку первых весенних цветов. Зашел в палату, а там Лидушка его ненаглядная лежит, исхудавшая, одни глаза только светятся. Никогда не думал, что вот так, при людях, заплакать может, а слёзы все катятся и катятся, и не остановить их никак. Рухнул Семёныч на колени возле кровати, рассыпал цветы по одеялу.
– Лидушка, прости ты меня, дурака старого, прости... Не берег тебя, не помогал, всю работу на тебя взвалил. Что же ты молчала-то всё? Для всех у тебя слово ласковое было, а для меня не находилось. Не заслужил, видать. Ты только не умирай, выкарабкивайся давай. Как же я без тебя? Лидушка, помогать буду, беречь буду, только не оставляй меня! Смотри цветы какие, весной пахнут, жизнью новой. Не умирай, родная!
Лида смотрит на мужа и молча плачет, только руками слабо подснежники перебирает. Наревелись оба, вроде полегчало.
В день выписки привёз Семёныч свою Лидушку домой, как в молодости на руках в избу занес. Полетели дни дальше, дело-то житейское. Теперь Семёныч с мужиками на рыбалку не ездит, все по дому колготится. Всю тяжелую работу на себя взял, да и дети из города чаще наезжать стали, с домом-огородом управляться помогают. Лидушка на поправку пошла, порозовела, посвежела. Семёныч с устатку бывает присядет возле жены, а она ему ласково так улыбнется, да по щеке погладит, силы снова и прибывают. А когда весной подснежники расцвели, так опять целую охапку жене любимой приволок, соседкам на зависть. А что? Лишь бы Лидушка любимая живая да здоровая была. Много ли в жизни ещё надо?